Живопись Графика Створы Фотографии Романы Рассказы Пьесы Биография Статьи Контакты

В стиле Фасбиндера

И кто бы мог вообще об этом подумать? И даже в страшном сне…
И естественно возникает вопрос зачем? И конечно, ответа нет,и не может быть, хотя…
А начиналось все совсем по-другому. Все было, так сказать, более или менее, а иногда, фрагментарно  даже обхохочешься  и уж, во всяком случае, ни при каких обстоятельствах  даже в голову не приходило.
Но есть в жизни, кое-какие вещицы, которые странным, я бы сказала, образом … и об этом в литературе написано - перезаписано. 
Началось это давно, совсем давно. В те времена, когда все еще были юные, шальные, такие придурковато-экстравагантные, и каждый по-своему сходил с ума. В один  мартовский весенний вечерок в  мастерскую  великого репетитора по академическому рисунку Платона Платоновича Севашко вошел человек.
Сорок любопытных глаз уставились на него, а двадцать внутренних голосов, воскликнули что есть мочи, конечно, про себя: « Вот это штука! Это, наверное, какой-либо заморский шейх инкогнито решил нанести неофициальный визит  нашему  Платону».
–Зямий Барсиков, – представился человек и шаркнул ножкой.
Народ гыгыкнул. Зямий с улыбкой Джоконды снял с себя черный тулуп и предстал перед пораженной публикой во всей утонченной изысканности.
Он был до безобразия прекрасен. Полированная лысина, маленькие живые глазенки на пухлявом лице, заросшем, не знаю  сколько недельной щетиной, как- будто говорили:  «Ну что съели? Вам, поди, слабо?»  
Фигурка не то, чтобы чудовищно жирная, а скорее плотно - приплотно наеденная была облачена в ярко зеленые трикотажные брючата, подчеркивающие каждую складочку упитанной ляжки и свитерок  – самовязку, выполненный в концептуальном духе. Хотя в те времена мы еще таких слов и слыхом не слыхивали. На кофточке был вывязан американский флаг в  натуральную величину. Все как положено: полоски, звездочки.
От многочисленных стирок белые звездочки выглядели мутновато. Возникал элемент живописности и некоторой смазанности. В дополнение ко  всей этой заморской красоте  присутствовали  оранжевые ботинки, которые уводили зрителя   в   «Новые  Времена»  Чаплина,  хотя фильмы Чаплина были  монохромны, но  форма и  колорит угадывались, несомненно. Один ботинок, как говорится в народе, просил каши. Но я бы определила это по-другому, башмак Зямия   корчился от смеха, поблескивая двумя передними гвоздями.
Явление такого героя на некоторое время ввело в ступор всех учеников великого педагога Севашко. Они прервали свои штудии и уставились на вновь пришедшего, раскрыв рты.
– Давай, Зямос, не рассусоливай, приступай, – спокойно проговорил Севашко.
И Зямос  приступил. Он достал из кармана своего  чудесного свитера обгрызенный карандаш, приколол кусок бумаги на планшет  и поехал, понесся, поскакал.
Народ тоже продолжил рисование, изредка поглядывая в сторону Зямоса.
Зямос рисовал смачно, присвистывая, пригугукивая. Зямос рисовал по-особенному, эдакими  залихватскими штрихами. Как потом постепенно выяснилось, он всегда подавал натуру в определенном, так сказать, нелестном виде, в полу - шарже, с утрированными чертами, с чудовищной  ухмылкой. 
– Вот поэтому,  тебя и не берут годами в институт, – приговаривал Севашко, поправляя и приглаживая рисунок Зямоса. Ты уймись, утихомирься, можно же без этих фиглей миглей,  поспокойнее все делай.
Но все увещевания Севашко были тщетны. Зямос рисовал вычурно. Он и жил так с прибабахом, как он сам говорил в стиле Фасбиндера.
Зямос мне понравился сразу. Он еще и рта не успел раскрыть, как понравился мне. Вид его дикий, рисование с улюлюканьем, это его гадкая дробность, все волновало мой юный ум. Мы очень быстро сдружились. Буквально в тот самый первый день. 
Как Зямос умел врать. Какие необыкновенные истории  вылетали из него, мама, мамочка, слюнки текли.
Слушая его, невозможно было поверить, что этот человек  проживает в крошечной квартире  на окраине Москвы со своими родителями и  работает в конструкторском бюро чертежником, ежегодно делая попытки поступить  в художественный вуз. По его словам, он  ежедневно и, кстати, еженощно находится  в высоких сферах. Практически каждый день случались  с ним удивительные встречи и приключения.
То он рассказывал, что провел ночь, лежа  на алтаре заброшенной церкви где-то в районе Байкала, а над ним склонилась тень отца Гамлета. И тень эта  пела  Зямосу колыбельные песни  абсолютно скабрезного содержания на мотив колыбельной из передачи  «Спокойной ночи малыши».
Зямос  и передвигался не как все нормальные люди. Это был настоящий супермен. Недаром он носил свитер со звездами и полосками. 
Ночью на алтаре, вечером следующего дня уже на занятиях у Севашко, к утру его могло случайно занести на Истру.  Там на природе  с пейзанами и пейзанками  он  сходу  выпивал семь литров самогона, после чего залезал  в медвежью нору, откуда его   вытащила одна Истринская сердобольная девица, которая сразу же воспылала к нему безумным чувством и страстью недетской.  Всю ночь в небольшом шатре на берегу реки они любили друг друга как звери, а в перерывах  плавали, кстати, в замерзшей  полынье, которая от их жарких тел становилась все больше и больше и разрослась практически до Можайского моря, куда они к утру добрались легким  брасом.
И, слава богу, именно там уже на Можайском море приземлился вертолет на водной подушке, который забрал возлюбленных и оттранспортировал в кафе «Иберия», и там, на веранде, под чириканье соловьев, замечу, что дело было зимой, Зямос с  «Истринской  Венерой» вкушали изысканные вина и ели Карские шашлыки.
Денег у Зямоса никогда в наличии не было.  Скудной зарплаты чертежника в КБ едва хватало на оплату уроков рисования. Частенько засидевшись у меня в гостях, он стрелял пятачок на метро. Но кто тогда думал о деньгах. Зачем о них думать, когда и без них жизнь протекает в стиле  Фасбиндера. 
Какие  он рассказывал байки обо мне.  Чудо, просто плакать хотелось  слезами умиленья и трепета. После  его рассказов народ в художественном институте смотрел на меня с интересом, а некоторые даже подобострастно.  И виделась им после рассказов  Зямоса не простая студентка с кафедры интерьера, а эдакая фря – мамзель, которая утром спускаясь со второго этажа своей семи комнатной квартиры  в кружевном пеньюаре  с канделябром в руке  по-французски  просит дворецкого накрыть завтрак  в патио. 
Ах, Зямос, Зямос! Как быстро пролетели те милые студенческие деньки.
Наши вечеринки, чудо – коктейли в мамином эмалированном тазу, которые мы разливали половником в бокалы. «Котенок на клавишах», фокстроты и танго с обязательным паданьем на стол в салат. Стишки. Да, кстати о стишках. Зямос любил пописывать стишата в стиле пост – модернизма, тогда, правда, это слово не было особенно в ходу. Мы просто тащились от всего этого, не приклеивая ярлыков. Зямос читал, а мы, – компания подыхали со смеху. Надо было видеть Зямоса во время исполнения своих опусов, все поэты, вместе взятые, пусть глотнут слюну там на том свете. 
Вот синий иней лег на ядра  пушки, – читал Зямос, размахивая своими пухлыми ручками:
а солнце осветило ушки и елей тонкие верхушки,
и вышел столяр на опушку. 
Над ним кружили вяло мушки, а может, это были мошки, 
они подобно дикой кошке вцепились в столярова нос. 
Но столяр был пацан не промах, 
На треть  почти великоросс 
Рос он, как все довольно просто,
в науках, мыслях, рассужденьях, 
в ночных безумных наважденьях, 
и стал не маленького роста. 
Он вырос крепким, деловитым,
на вид не слишком знаменитым,
но это тоже  хорошо.
Когда ты выглядишь, как гений, 
как Данте, Брамс или Мольер.
В тебе скопится столько лени,
что  будет трудно взять барьер, 
и даже трудно будет мушку  прибить на собственном носу, 
или  накапать чая в кружку, 
намазать хлеб на колбасу.
И столяр мошкам дал отпор. 
Всегда нося с собой топор, он прекратил их дикий ор.
Бац, в нос вонзилось острие, и все ушло в небытие.

Шло время, бурь порыв и все такое прочее. Все что-то пытались, возникали  другие жизненные реалии. В общем, кто во что горазд. 
Зямос то пропадал, то появлялся. Но что- то в его поведении стало меня беспокоить. Что-то было не то.  Я долго ломала по этому поводу голову и наконец, поняла, Зямос перестал врать. Да, он рассказывал мне какие-то  истории ничего общего не имеющие с  его былым  светлым обликом чудовищного, мастерски –  изобретательного враля. 
Однажды  позвонив мне, он абсолютно спокойным повествовательным тоном, что тоже меня насторожило, рассказал, что теперь  является хозяином очень крупной дизайнерской фирмы. Как это у него вышло, я до сих пор понять не могу.
Виделись мы в то время нечасто. В эти редкие, спонтанные встречи,  я смотрела на него и не узнавала. Он такие странные вещи стал говорить, для него вообще не характерные. Просто  крамолу и пургу какую-то   молол, что де надо недвижимость приобретать, вкладывать что-то куда - то, дабы это что-то приносило, что и мне  надо немного посерьезнее стать,  в конце концов, взять себя в руки и раз и навсегда откинуть от себя все ненужное. 
Он до того дошел, что  однажды, сидя в моем патио, то бишь на кухне, выпив изрядно водки провозгласил: «Деньги это моя кровь!»
Вот так прямо сказал, и это абсолютно было не в стиле Фасбиндера.
И вообще весь этот период его жизни  был не в стиле Фасбиндера.
Это было совсем другое кино. Связь с Зямосом установилась, так сказать, односторонняя. Звонил только он,  так как сам никогда больше  не подходил к телефону. Денежное кровообращение  давило   несчастного Зямоса,  он постоянно опасался явления кредиторов, разъяренных заказчиков, каких- то поставщиков и, не к ночи будет сказано, черти- кого в ступе. Но Зямос крепился, он изо всех сил пыжился, покупал какие-то машины, помещения под офисы, грызся  на таможне за фуры. 
Половину слов, которые он  скороговоркой проговаривал  мне в трубку, я просто не понимала. 


Фасбиндер  возник несколько позже, когда Зямос уже о нем совершенно не вспоминал.  Это был полный внезапный Фасбиндер, в русском языке называемый несколько другим словом, с  окончанием ец.


Однажды  Зямос позвонил мне по телефону и завел какую-то  пространную беседу о том, что в Бутырской тюрьме нет стекол на окнах, и вообще холод поросячий, а люди сидят в набитых камерах  и мечтают поесть лапши «Ролтон», которую можно купить в тюремной палатке каждый день с пяти до восьми часов утра. И я, несказанно  обрадовавшись, этой чуши поросячьей, которой не слышала от него уже много лет, начала похихикивать и  говорить, что де конечно, без лапши «Ролтон», что за жизнь в Бутырской тюрьме?  
Зямос пропустив все мои хихиканья мимо ушей, продолжал говорить некий  достаточно детализированный текст: «Два раза в неделю, а именно по вторникам и четвергам можно передавать фруктовый набор, включающий в себя кило яблок и пол кило лимонов, желательно  тоже с пяти до восьми утра, но лучше к пяти, так как наборы заканчиваются быстро, и, прибыв к восьми, можно ничего не получить».
И тут я, дрожа всем телом, спросила, как бы очень спокойно, так по бытовому, что де, завтра как раз четверг, и как он Зямос считает, нужно ли мне за фруктовым набором и «Ролтоном» идти к пяти утра?
Он сказал, что как раз это и имел в виду, и повесил трубку.
Ранним   темным  осенним утром стоя в длиннющей очереди за фруктовым набором в узком коридоре Бутырской тюрьмы, я вспоминала почему-то пасхальный стол у меня в апартаментах, далекую  раннюю весну голубеющее  окно, кулич, облитый  сахарной глазурью, ромбовидную желтую пасху, густо- красный, терпкий   кагор в рюмочках и лучезарного Зямоса, декламирующего стихи о безумном столяре, шарахнувшем себя обухом по лбу.