Живопись Графика Створы Фотографии Романы Рассказы Пьесы Биография Статьи Контакты

Глава 10

Любовь-чувство неземное, и оно волнует кровь

Утром я проснулась в приподнятом настроении, с предчувствием чего-то очень хорошего. Шел дождь. Капли на окне показались мне живописными. Выпила чашку кофе, Митьке кашу. По вчерашнему плану надо было отключить телефон и начинать работать. Но телефон отключать не хотелось и для работы вроде темновато. Еще чашечку кофе и тут как раз зазвонил телефон. Я прямо рванула к трубке.
Он:
— Доброе утро, я звоню интересоваться.
— Очень приятно, сегодня я свободна и можем договориться о встрече. 
— Как удобно будет?
— Мне удобно в первой половине и работы при дневном свете смотреть лучше.
— Я могу в пэрвой половинэ, а когда?
— Как Вам удобно, я дома.
— Если через часа половину.
— Через полчаса?
— Нет, через час и половину?
— Хорошо. 
Я объяснила, как проехать.
— ОК. Я буду.
— Жду.
У меня просто дрожь, какая-то по телу.  Предчувствия не обманули. Вот звонит, прямо сутра. Никогда не верила в любовь с первого взгляда. А вдруг? Чем черт не шутит, все прямо, как по маслу идет, прямо одно за другое цепляется, прямо, может и на моей улице, видно я ему тоже, надо голову помыть, а чем его угостить-то? Сыр есть, кофе сварю, хлеб кончился, сейчас надо в булочную, куплю кекс что - ли?
Сначала в булочную, потом голову. Время есть. А пыль? Надо хоть пыль чуть протереть. Совсем я дом запустила, вот и работы все пыльные. Надо сейчас или после булочной. После. Пыль, потом голова. Или помыть, а пока будет сохнуть, пыль протру, сыр натру и сделаю гренки. Так по-европейски получится,  культурненько.  Кофе со сливками,  сливок тоже нет. Значит — хлеб, сливки, кекс.
Как-то прямо все аллегорически у меня. ХЛЕБ-СЛИВКИ-КЕКС. Опять зазвонил телефон. Наверное, он не может, жалко, если так, очень жалко. Может, перенесет?
Анжелка:
— Привет. Ты, что вчера не отзвонила?
— А ты  сама?
— Да у меня тут Содом и Гоморра, Полюшко и Мураками, и Витька.
— Что? Мураками у тебя дома?
— Вечером позвонил и пришел, нам кое-что обсудить надо было, а тут эти.
— И что? 
— Да, так. Но не совсем ужасно. Полюшко только напрягся страшно. Я ему - нам обсудить одно дело надо, а он прямо, чуть не в драку с ним полез. Но как-то рассосалось.
— Может, зайдешь? Мураками к вечеру опять подойдет, эти спят, приходи сейчас. А вечером само собой, когда Мураками будет.
— Я не могу, у меня встреча. Я тебе потом расскажу, сейчас надо подготовиться.
— Что это ты так таинственно?
—  Нет, просто все так  неожиданно.
— Что там такое у тебя неожиданное?
— Ты думаешь, только у тебя случаются чудеса?
— Ну, хватит, колись, кто такой?
— Тоже иностранец. Мне очень… вчера у Вальки с Инесской познакомились.
— Анжел, мне бежать надо, прикупить кое-что, я потом тебе перезвоню.
— Ладно, пока.
Видно она обиделась, потом все объясню, саму ее вон все искали и волновались, пока она тусовалась по клубам.

Он пришел часа через два. Я как раз все успела. В домашней обстановке он мне показался еще лучше.
Я расставила работы вдоль стенок. Он очень внимательно все осмотрел.
— Мн-э, — говорит. — Очень нравица. А этот мотив?
— Этот в Коломенском осенью писала.
— Очень свэжий, и тонко в цвете.
— Как мне это все приятно слышать.
— Работы у тебя очень хорошие, чувствуется душа.
Далее пили кофе и гренки ели. Так мне хорошо. Странно, вот, казалось бы, незнакомый человек, а какая близость возникла. Он мне про детство свое в Германии рассказывал. Про то, как мама его по утрам корнфлексом кормила, а он есть не любил, и все в окошко выбрасывал. Как дедушка его писал романы о Венеции, в эдаком романтическом духе, бабушке его доказывал, что он все может. А романы стали хитами. Как он любит осенью вдоль Рейна на машине ездить, и чтобы музыка Вагнера в машине звучала.
Я прямо даже прослезилась, от чувств. Мне просто хотелось его расцеловать и крикнуть, господи, откуда же ты такой взялся, где был? И так просто во всем и даже в деталях мельчайших. У меня на кухне не полочке рядом с фарфоровыми лошадками ЛФЗ стоят две деревянные пирамидки. Никто никогда на них внимания не обращает. Митька в младенчестве  ими интересовался. Снимал деревянные колесики со штырька и раскидывал повсюду, никогда обратно на палку не нанизывал. Вот я их на полку поставила, чтобы колесики не пропали. Сколько лет они  стоят, Митька уже давно вырос.
И представляете себе, Гюнтер спрашивает: «Что это за прелесть?»
Я говорю:
– Это два моих детских друга – Кика и Пахома. Я их очень люблю, привязана к ним. Пахома, вот этот большой. У него широкие колесики и круглая пимпочка. Он такой солидный, колесики по цвету выдержаны, бежевый, терракота, темно-зеленый, песочный. Кика-маленький. Колесики у него тоненькие яркие — голубой, красный, желтый, салатовый, пимпочка остренькая. В общем, Пахома примерный, а Кика шалун. Я их помню, примерно столько же, сколько себя.
Гюнтер говорит:
— У меня тоже сохранилась детская железная дорога и к ней, деревья, мостики, коровы.
И как-то внезапно, хотя мне кажется, ничего случайного не бывает, после всех рассказов, картин и кофе мы сильно расчувствовались, как-то нас потянуло друг к дружке, стали целоваться, потом дальше больше и, в общем…
У меня никогда такого не бывало с малознакомыми людьми, но тут я не ощущала его, как незнакомого, а как - будто мы с ним сто лет друг дружку знали. Все это было просто прекрасно, совершенно не физиологически. Наверное, когда чувства появляются сильные,  тогда бывает так хорошо и на физическом уровне.  И вся эта ситуация, в смысле секс, не кажется идиотски-смешной, я имею в виду сам процесс. Потому, что мне иногда приходит мысль, когда Бог все это придумывал, он был в настроении иронии и легкого юмора, не хорошо, конечно, богохульствовать, но вся эта ситуация очень комична и детали, и в целом.
Нет, наверное, Бог все правильно придумал, а, когда история со змеем произошла, тут змей взял и прикололся: дай-ка я комизму немного подпущу. Так, наверное, подумал змей. Так вот, тут, никаких таких мыслей.
Все правильно,  для этого и существуют такие отношения.  Они гармоничны, как в природе, как трава и цветы и птицы и восходящее солнце и туман у реки и лес с хвойными тропинками и корнями и дух захватывает, как при спуске с крутой горы и нежность, какая-то. Уже вроде даже, где-то вдалеке запели птицы и…
Надо одеваться, а то Митька из школы скоро вернется. После всего этого мне он совсем родным показался. И по нему чувствовалось. Глаза такие добрые, руку мне поцеловал, все в духе старых мастеров и нежность и галантность и страстность и прямо, как у Ватто, только без париков, а вместо сельских просторов – мои пейзажи. 
Попили еще кофе и тут он говорит:
— Я сегодня в Германию лечу. Все так неожиданно у нас вышло, но это отлично. Я хочу срочно делать твою выставку в Кельне. Ты как на это смотришь?
Я говорю:
— Прекрасно смотрю. А как это мы будем технически  делать? 
— Снимем сейчас холсты с подрамников и оформим на вывоз.
Сказано-сделано. Еще час мы колупались, снимали работы с подрамников. У Гюнтера просто настоящее чутье на искусство, ему нравились все мои лучшие работы. Я Митьке записку написала, чтобы он обедал без меня, и мы поехали на Арбат, в Министерство культуры разрешение  на вывоз оформлять.
Там в очереди стояли. А я все думаю, как же мне вдруг сразу все привалило счастья-то. На Гюнтера смотрю, какой он у меня красивый, деловой, все раз, раз. Получили эту бумажку, довольные  такие вышли.
Он говорит:
— Сегодня в Кельне ночью буду. Завтра отдам натягивать холсты, у меня там галерея прямо около собора. Завтра же к вечеру повешу работы. 
Я говорю:
— У меня ничего подобного, ни в каком плане не было. Все так хорошо, что прямо даже не вериться. 
Он:
— Все просто ОК.
Договорились, что завтра он мне звонит, открывает выставку, потом сюда, делаем мне визу и опять туда, чтобы я пообщалась с посетителями и предстала перед немецкой публикой во всей своей славе.
Я спрашиваю:
— А Митьку можно с собой? Хотелось, чтобы он  мой успех за границей увидел, чисто для укрепления  авторитета перед сыном.
— Конечно, – говорит, – даже нужно.
Расставание было немного грустным. Вот мы стоим на Арбате, все у нас так сложилось, Гюнтер с рулоном моих работ — любовь, выставка, все в одном флаконе, в один день, и расставаться, даже ненадолго, не хочется. Поцеловались.
Он говорит:
— Позвоню, завтра с утра, — и пошел в сторону «Смоленской», а я – к «Арбатской».
Прихожу домой вся, какая-то чумовая. 
Митька на кухне сидит, обедает. Суп вермишелевый из пакетика сварил, какой он у меня самостоятельный, умница.
Кустику шариков насыпал, тот нахрустывает, довольный.
— Что это вся комната пустыми подрамниками завалена? Где твои работы, мам?
— Митенька, мои работы уже на полдороги к славе.
— Это, в каком смысле?
— Приходил один чудесной души Артдилер и взял их на выставку в Кельн.
— Как это взял?
— Митя, все просто сказочно. Это удивительный человек, ему понравились работы, будет выставку делать, уже на вывоз оформили.
— Как-то вы все это быстро, как реактивные.
— Сегодня Гюнтер к вечеру прилетит в Кельн, завтра повесит.
— А послезавтра все продаст и деньги привезет.
В Митькиных словах была какая-то жесткость, сарказм какой-то.
С другой стороны, что-то действительно есть в этом неправдоподобное, эта мысль впервые пришла мне в голову. Надо Гюнтеру позвонить и подробности обговорить. И тут я вдруг осознаю, что телефона-то у меня его нет. Упс.
Комната с пустыми подрамниками производила тяжелое впечатление, как пустое гнездо. Но можно, же себе, в конце концов, представлять, что птенчики уже научились летать и весело щебечут на ветках.
Я собрала подрамники и поставила их к стене. Просто голый лес, листья облетели, бедный зайчик прыгает между мокрых сосен. Ладно, глупости, лирика, завтра.

Турбас сидел на пороге своего дома и ни о чем не думал.
Он смотрел на дальний лес. В светлой серости плыли облака над деревьями. Все было как всегда. Внезапно он ощутил что-то странное, такое, к чему он не привык. 
Как- будто, что-то влажное  коснулось его лица. Что-то происходило над ним. Турбас поднял голову. Он скорее почувствовал, нежели увидел очень блеклый силуэт, который парил прямо над ним. Силуэт был почти такого же тона как небо, чуть темнее. Турбас разглядел волосы, овал лица, глаза, длинные руки и далее неразборчиво. 
«Что это?» — подумал Турбас, и вдруг сам испугался. Это была первая мысль, которая пришла ему за все время. Он еще раз прокрутил ее в голове. Что это? Ощущение было очень необычное. Турбас напрягся, ему захотелось убежать и спрятаться. Это тоже было необыкновенно. И тут он явственно услышал голос. «Что делаешь здесь ты?» Турбас понял вопрос, но ему очень трудно было скоординироваться и связать голос и странное существо, задавшее этот вопрос. Он стал напряженно вглядываться в силуэт. «Прозрачная», — подумал Турбас и опять удивился себе.
– Я здесь сижу. 
Турбас сразу даже  не понял, что это он сам отвечает на вопрос непонятного существа. Звук собственного голоса поразил его. Он опять почувствовал прикосновение к своему лицу, легкое такое касание.
— Давно сидишь? 
Этот вопрос смутил Турбаса. Ему все еще трудно было включиться и осознать, что он беседует. Он выпучил глаза, вытянул шею, потом прищурился, вглядываясь в нечеткий силуэт. 
И опять, как в первый раз голос сам выплеснулся из него и отстранено прозвучал:
— Давно.
В воздухе произошло некоторое движение,  силуэт спустился ниже, он как- будто бы пододвинулся к собеседнику. Турбас разглядел его более четко. Светлые глаза, нос длинный, улыбка, тонкое тело, длинные ноги и руки. «Это девушка», –  подумал Турбас. Мысль его начала работать достаточно быстро, удивление  потихоньку проходило.
Он произнес следующие слова почти без усилий:
— Я здесь сижу всегда, с тех пор, как умер.
— Зачем? – спросила воздушная девушка.
— Мне тут надо, –  ответил Турбас и уже не удивился своему голосу. 
— Нет, нет, ты просто устал, и отчаялся. Здесь пусто, тебе тут не нужно быть, как устал ты, как же ты устал, — произнесла воздушная девушка, и опять что-то капнуло на лицо Турбаса. 
Он увидел  слезы, капающие из ее глаз.
— Не плачь, ты тревожишь меня, – произнес он уже совершенно осознанно и довольно строго.
— Иди в лес, там, у озера за елками, тебе туда. — Призрачная девушка произнесла эти слова и растворилась в воздухе. 
Турбас сидел на пороге своего дома в смятении.