Живопись Графика Створы Фотографии Романы Рассказы Пьесы Биография Статьи Контакты

Глава 11

 Век живи, толку чуть

Анжелка позвонила уже вечером.
— Приходи, все тут, тебя ждем. 
Я отправилась. Но, как-то без особой радости, какая-то у меня пасмурность присутствовала. С другой стороны, время до завтра быстрее пролетит, посижу у них, на Мураками посмотрю, потом сразу спать можно лечь и вот оно завтра.
На кухне у Анжелки просто Версаль какой-то. Прибралась, по-моему, даже полочки над плитой помыла. Стол скатертью накрыт. Боже ты мой, вот, что любовь и уважение к гениям делает с женщинами. На столе курица жареная, но это точно не она сама жарила, курица-гриль куплена в магазине, сто пудов, а салат с крабовыми палочками? Сегодня же не Новый Год, господа? А патиссоны  в вазочке хрустальной? А пирожки печеные, в том же магазине, что и курица, но все равно, сегодня же не Анжелкин день рождения?
Или я уже с ума схожу, и память отшибло? Нет, с памятью все нормально. За столом Витька, Полюшко, Мураками. Картинка просто чудо, просто Ионеско отдыхает, просто пир абсурда.
Витька, по-моему, даже побрился и рубашку посвежее нацепил. Полюшко в своем прикиде, как приехал, но ему в голову, наверное, не приходит, что с собой можно сменную одежду прихватить, когда в другой город едешь в гости, на долгое время. Анжелка — мама, мамочка моя, укладку сделала, кофточка новая какая-то прикольная, джинсы тоже новые что - ли? Туфли на шпильках, сто лет их не надевала, по-моему, со школьных времен. Идут ей каблуки, стройная она какая, так всегда надо ходить.
Разговор  идет на английском языке. Вот у нас как. Прямо салон Анны Шерер, даже круче. Потому, что у Шерер все о политике и светскость всякая, а тут разговор идет чисто научный, Витька докладывает Мураками, и так объясняет, что я всего не понимаю, потому, что он терминами  швыряет сходу и быстро лопочет.
Вот, поди, ты, вроде безумный, а как свободно излагает мысли, как бойко, как- будто в Оксфорде лекции читает. Я и не знала, что он так владеет языком. Полюшко сидит, и мне кажется, не понимает и реплик не подает, типа, внимательно слушает. Мураками открыл рот и тащится, по лицу видно. Я понимаю, что тут опять о пуговичной теории речь идет, только мне Витька все по-детски объяснял, а тут по-научному.
Анжелка тоже не все понимает. На столе водка, шампанское. Шампанское дорогое, наверное, Мураками принес. Все едят, мне полную тарелку навалили салата, курицы белого мяса кусок. Анжелка — настоящий друг. Шампанского налили вкусного. Я поела, выпила, слушаю их, хотела уже сигаретку закурить, чтобы совсем расслабиться. 
Анжелка говорит:
— Давайте на лестнице курить, а то сильно накурено будет.
Опять новшества, какие-то…
Я говорю:
— Пойду на лестницу, кто со мной? 
И, представляете себе, кто вызвался, никогда бы не подумала, Полюшко. Он говорит, я тоже до кучи схожу. До какой кучи он сходит, интересно? Или он думает, что это мы с ним куча? Никто не возражал, мне кажется, Анжелка даже обрадовалась. Говорит:
— Идите, а потом другая серия пойдет, там банка на подоконнике стоит. 
Мы вышли. И тут из Полюшка прямо полились потоки слов. Мы с ним довольно давно знакомы, но, чтобы разговаривать, так никогда. Бывало иногда пара слов, не больше. А тут его прямо понесло.
— Что это такое? С чего это они все перед ним такой бисер мечут? Где они его выкопали?
— Что значит — выкопали? Это — великий Мураками. Они познакомились случайно.
— Кто великий? Этот японец?
— Ну да, он очень популярный, модный.
— Что за глупости?
— Тебе может и глупости, а весь мир читает.
— Я приехал, хотел Виктору почитать кое-что. А тут Мураками, блин, Мурасрами этот. Черти что. Я тоже великий, я круче его в сто раз. 
— Может и круче, а он мощней.
— Он вообще хиляк, я ему рожу его японскую намордасю, этому пидорасу.
— Лучше не надо, тебе боком выйдет.
— Ему раком выскочит. И давно это все продолжается?
— Что это?
— Мутарень эта, давно у них?
— Я даже не знаю, что ты имеешь в виду?
— Он что, Анжелке голову дурит? 
— Почему, дурит? Там может что-либо серьезное выйдет. Вот уж никогда бы не подумала, что тебя это может волновать.
— Да, собственно говоря, не хотелось, чтобы сестра моего друга, влипла в какое-нибудь дерьмо. 
— Это у тебя зависть к успешному писателю или как?
— Ты что не видишь, что нет ничего в нем, там пустота и пошлость, этот лоск европейский да еще внешность бурятская.
— Да, серьезная лютая зависть у тебя прослеживается.
Я это все говорю и смотрю на Полюшко. И у меня возникает состояние негодования и просто гадкой безысходности. Я так начинаю думать, все-таки мужики невыносимые люди. Вот, казалось, что Полюшко до Анжелки и до Мураками. Он, видите - ли, не хочет, чтобы сестра его друга вляпалась, ну надо же?
До сегодняшнего дня ему на эту сестру плевать было с высокой горы, что  она корячится, работает, его друга тянет. Но как только дело касается творческих амбиций, тут упаси боже, вдруг на горизонте появится соперник. Вот обостренное чувство собственного «я». Плевать на всех и хоть трава не расти.
Встретила Анжелка - невезуха принца настоящего. Что у него нет своего творческого «я», что - ли? Так он вон как себя достойно ведет, притащился в этот зверюшник, Витькины теории слушает, смотрит на все это, шампанского принес, все по-людски. Нет, нет, у нас с Анжелкой все теперь будет по-другому. Она с Мураками, я с Гюнтером. Будем себя женщинами ощущать, без всяких этих творческих «я», без глупостей, без нищеты. Вот у нас все как синхронно сложилось. Это не случайно. Потом у меня Митька есть, а у Анжелки никого. Витьку и психов  творческих я в расчет не беру. Это все очень быстро прокрутилось у меня в голове, и я произнесла:
— Видишь ли, Даниил, обстоятельства складываются так, что у Анжелки наконец-то, как мне кажется, появился человек, который сможет о ней позаботиться. 
— Наконец-то появился! — Он прямо заорал на меня. – Наконец-то, что ты понимаешь, что ты можешь понимать, а еще художница, да ты просто обывательская штучка, что, если у него есть деньги надо срочно запродаться и плюнуть на все?!
— Что, значит, плюнуть на все, на что ей надо плевать?
— На чувство собственного достоинства.
—  Почему ты думаешь, что чувство собственного достоинства бывает только в нищете, в беспомощности, в говне, одним словом?
— Она не должна так прогибаться перед этим ничтожеством.
— Во-первых, он не ничтожество, во-вторых, никто не прогибается, в-третьих, ей будет хорошо.
— Не будет ей хорошо с этим япошкой.
— Да, и ей и мне должно быть хорошо лишь оттого, что мы имеем возможность общаться с вами, только на ваши темы и даже не общаться, а присутствовать при вашем с Витей общении. Наше мнение никого никогда не интересовало. 
— Язык у тебя ядовитый. Ты лучше сама свои проблемки решай, не лезь туда, куда тебя не зовут.
— Анжелка – моя подруга и она, как раз меня звала, а Вас, господин Полюшко, по-моему, сюда вот как раз никто не звал. Может Вам поскитаться, где-нибудь в другом месте?
У нас все так накалилось. Мне даже показалось, что он меня сейчас ударит. Но, тут дверь распахнулась и на площадку вышли Анжелка с Мураками.
Мураками чисто за компанию, он не курил. Это было вовремя, а то у нас с Полюшко могла и  драка  случиться. Полюшко заткнулся. Мураками начал нахваливать Витькину теорию, типа так интересно, очень свежо, и в данной ситуации очень актуально. Сам этой проблемой увлекаюсь, конечно, не в физическом плане, а чисто в философском. А с физической точки зрения  это сейчас необходимо и на Анжелку смотрит многозначительно. Та кивает – да, да.
Полюшко говорит:
— Я по-английски не понимаю, рылом не вышел.
Анжелка начала ему все пересказывать, тот ухмыляется:
— Как вы спелись быстро,— говорит, — просто парочка — гусь с гагарочкой.
 Мураками не понимает, я ему этого не перевожу, думаю надо сменить тему. А он, умный, чувствительный, молодец, у Полюшка спрашивает:
— Чем вы, Даниил, занимаетесь? (Анжелка взялась переводить. Я молчу, наблюдаю).
— Я поэзией занимаюсь, прозой, пишу тексты. 
— А какая тематика?
— Жизнь после смерти.
— Вот так-так? И вы тоже? Я уже написал два романа на эту тему.
— Наш пострел везде поспел. (Это Анжелка не перевела).
— А концепция?
— Дуракам работы не показывают и не рассказывают. (Тоже без перевода).
— Я не понял, Анжела, видимо, трудно это перевести?
— Понимать тут нечего, на той стороне, жизнь в тишине.
— И я о том же писал, и знаете, самое интересное, это удивительным образом соприкасается с теорией Виктора. У меня в романе был мистический камень, переход в другой мир, а у Виктора пуговица. Я думаю, что это намного реальнее, чем может показаться на первый взгляд.
— Я приехал из Питера, вхожу. Витька мне про пуговицу…. я очумел, потому, что сам всю дорогу об этом думал, но я не так думал. А он мне просто глаза раскрыл, все точно  рассчитал, блин, гений.
Полюшко очень злобно смотрел на меня, на Анжелку и на Мураками. Я думала, а он, оказывается, действительно размышлял над тем, что Витька говорил, а мне казалось, просто прикалывается, вот иногда как бывает.  Ничего я в людях не понимаю, и как связно говорил о жизни после смерти. Как там у него в тишине на стороне? Прямо сон-то мой в руку, та же темочка, интересно.
Потом пили чай, Витька пока мы на лестнице все курили и общались, преспокойненько курил на кухне и ни в чем себе не отказывал, подливал в рюмку водочки, заедая патиссоном. На лице его читалось выражение удовлетворенности и достоинства.