Живопись Графика Створы Фотографии Романы Рассказы Пьесы Биография Статьи Контакты

Глава 2

Меркурий символически —  проводник через тьму к Свету

Пупель сидела на диване. Солнце уже зашло, наступили плюшево-голубые сумерки. На небе были наклеены небрежно – оборванные фиолетовые облака. Во дворе лаяла собака, ее лай раздавался  раскатистым гулом. Было ощущение, что собака лает в рупор или в микрофон. Сам лай был довольно ритмичен. Пупель начала прислушиваться. Сначала ей показалось, что собака лает так: Кук кав – кезевр гавки – гавкаррр - авсокавщая – савсивня.  Прислушавшись, Пупель поняла, что собака лаяла совсем другое. Она вылаивала  конкретную фразу, –  куда лезешь гадкий  трактор, настоящая свинья. 
Пупель с любопытством высунулась в окно и увидела огромный экскаватор, застрявший в воротах и рядом черную дворнягу. Экскаваторщик и дворняга ругались,  на чем свет стоит. Экскаваторщик высунулся из кабины и орал на собаку,– ты что, мразь, сдохнуть захотела, щас колесом задавлю, идиотка, отвали, тут и так узко,  уебывай отсюдова. Собака вылаивала, – тупой урод, сдай назад, припадочный.
Экскаваторщик, видимо, прислушавшись к совету собаки, начал давать назад и благополучно вырулил.
Собака, выдохнув воздух, протявкала,– слава Богу, дошло до придурка, как такие  за руль садятся, представления не имею. После этой тирады она замолчала, улеглась у ворот, прибрав хвост. Экскаваторщик уехал на прощанье, выкрикнув собаке, – когда-нибудь тебя переедут, мордожопа злющая.
Собака посмотрела на него с унынием и жалостью и ничего не сказала. Казалось, он ее больше не интересовал.
Пупель еще раз взглянула на всю эту картину, глотнула вонючего дыма, оставшегося от экскаватора и в изумлении отошла от окна.
– Она пролаяла, слава Богу, дошло до придурка,– вслух заговорила Пупель,– а кто мне говорил, что животные от людей  отличаются тем, что не могут Богу молиться?
– Так, кто же тебе эту чушь говорил?– раздался голос ниоткуда.
Пупель замолчала, и начала про себя думать. Думала она примерно так, – вроде с утра все у меня было нормально, голова не болела, температуры не было, я ничего такого не ела и не пила.
–А причем тут еда и питье?– опять раздался голос. 
Теперь Пупель показалось, что кто-то находится сзади. Она резко обернулась.
Никого.
Пупель начала думать. Мысли ее проскальзывали отрывками.
 – Что это?
Что это значит? Почему? Откуда? И мысли читает, ну надо же. С чего бы это могло?
– Да ладно, тебе себя мучить, – явно звучал голос.
–А как себя не мучить, если я не понимаю? Сейчас мне кажется, мы с Вами уже разговаривали в моем сне, это так?
Может быть, ответил голос уклончиво.
– Вы тогда внезапно пропали, и мне стало обидно, все  на полдороги оборвалось.
– Но страх прошел, не так ли?
– Да, – неуверенно проговорила Пупель.
–  А почему ты так мнешься?
–  Теперь, вместо крестьянина  Вы ко мне подключились?
– Типа того.
– Интересно.  Вы можете, когда угодно ко мне подключатся, без моего желания, это называется раздвоение личности или как?
– Этого еще не хватало. Я личность цельная.
– Это я уже начала понимать, но дело в том, что у меня возникают вопросы по поводу цельности моей личности.
– Тут я ничего пока сказать не могу, мы слишком мало знакомы, чтобы делать такие скоропалительные выводы.
– В прошлую нашу беседу, вы  не сказали, как Вас зовут.
– Не сказал.
– Почему?
–  Я не был уверен.
– В чем?
– Что это точно вы.
– А теперь, значит, вы уверены, что это я, и решили продолжить общение, а обо мне Вы, конечно, и не думали. Так вот, что я Вам скажу. Вы можете сколько угодно рассуждать о том я это или не я, а меня прошу не беспокоить и в мое жизненное пространство не влезать. До свидания. 
Произнеся всю эту тираду, Пупель, надув губы, села на диван. 
– Ни о чем сейчас не буду думать, – подумала она, – просто буду тупо смотреть в потолок, этому назло. 
Она  начала окидывать взглядом комнату, пытаясь уловить хоть какое-нибудь движение или дуновение, может скольжение легкой тени или еще чего-нибудь. Ничего неестественного не происходило. Внезапно раздался телефонный звонок. Пупель вздрогнула. Судорожно схватила трубку, в надежде, что это перезванивает Магда. Это был Марк. – Пупа, у тебя как в конторе, звоню час, занято, занято. Марк всегда начинал именно этой фразой. Пупель успокоилась, расслабилась и отвечала уже, как по всегдашнему маслу. 
– Ничего подобного, с Магдой пять минут поболтала, больше никто не звонил, я вообще спала, так что это все бред и лепет. 
– Я несколько раз набирал, – упирался Марк.
 – Значит не сильно – то ты дозванивался. 
Пупель заранее знала весь сценарий, ей стало скучно. 
С Марком она общалась без особой радости, но отвращения он у нее не вызывал.  Он вошел в ее  жизнь в то время, когда ей было ни до чего, и остался в этой жизни по инерции. Иногда Пупель  хотелось сказать ему, до свидания, зачем это все? И она даже это говорила время от времени, но потом, как-то все рассасывалось. Характер у Марка был такой, он звонил, как ни в чем, ни бывало и все продолжалось.

– Что собираешься делать?– спросил Марк.
– Не знаю еще, думаю.
– У меня приглашение на Арт-Манеж, сегодня открытие, пойдешь?
– В котором часу?
– В семь.
– А сейчас сколько?
– Шесть.
– Надо же, мне казалось, что сейчас часов восемь- девять, темно уже.
– Так ты пойдешь?
– Если сейчас шесть, открытие в семь, то почему бы и нет?
– Что-то не слышу энтузиазма?
– А как я должна, с придыханием, промурлыкать в трубку, милый Марк, как ты любезен, что соизволил пригласить меня на такое светское мероприятие, теперь я буду чувствовать себя твой должницей на всю оставшуюся жизнь, так что ли?
– Нет, можно было сказать, просто конечно я пойду, милый Марк!
Пупель тяжело вздохнула. Она уже представила себе весь ход беседы с занудством Марка, его неинтересными давно известными шутками и рассуждениями о том, как Пупель должна себя с ним вести и что отвечать на его глупые вопросы.
– Чего вздыхаешь?– загудел Марк,– разве трудно сказать, я с удовольствием пойду, я соскучилась и очень рада буду тебя видеть.
– Я же это и сказала, по-моему?
– Нет, ты сказала, почему бы и нет, если сейчас шесть, а открытие в семь.
– Так это одно и тоже.
– Это не одно и тоже и ты прекрасно понимаешь.
Пупель замолчала. Про себя она начала думать,– А может, послать его к едрене фене, сказать, что не пойду, пусть надуется, посижу дома, эскизы поделаю, и ну его к шуту.
– Что молчишь? Голос Марка зазвучал настороженно.
– Да так.
– А мне показалось, что ты расстроилась, я, по-моему, ничего обидного не сказал, и в мыслях у меня ничего такого не было.
– Я же сказала, пойду, сколько можно это мусолить.
– Ты это сказала таким голосом.
–  Мне кажется, что тебе охота препираться, чтобы я не успела собраться  и, чтобы мы не попали на открытие, и ты меня потом бы корил, и вообще, почему ты меня приглашаешь так поздно?
– Я звонил, все время было занято.
 – Опять сказка про белого бычка,– подумала Пупель, – нет, это просто невыносимо. Потом она быстро прокрутила про себя вечер без похода  на выставку. Посижу с эскизами, неохота как, потом придется что-то готовить,  потом, нет, лучше схожу.
– Ладно,  где встретимся?– довольно бодро выпалила она.
– Я могу зайти за тобой.
– Давай лучше там, у Манежа.
– Хорошо, я буду ждать тебя у входа пизпити семь.
– Жди меня бизпизди.
– Ну уж нет.
– В человеке не это самое главное.
– Девушку всегда украшает ум и прозрачное платьице.
Эту шутку Пупель слышала от него раз пятьсот, она уже пожалела, что позволила себе расслабиться и ответить на глупость Марка.
– Никогда, никогда этого не надо делать,– подумала она, – односложные предложения, которые ни в коем случае не предполагают, длинных сентенций. 
– Значит у входа, – сказала Пупель и повесила трубку. 
Пупель потащилась на кухню.
– Чаю, что ли выпить?– подумала она, – нет, не успею, надо сполоснуться, что же нацепить- то на себя? Надо было отказаться, посидеть с этими сраными эскизами. Да, ладно.  Развеюсь, посмотрю на людей, протуснусь, перекусить можно потом в кафешке, есть хочется, значит, я здорова. Она  разделась, включила воду в ванной и уже собиралась туда залезть, как вдруг…..
– Конечно, несмотря на то, что он  чудовищный зануда пойти туда просто необходимо, – прозвучал голос незнакомца прямо у самого ее уха.
– Да что же это такое?– завопила Пупель, инстинктивно прикрываясь полотенцем,– это опять вы? Как же вам не стыдно? Я голая в ванной, по-моему, мы уже простились? Вы не могли бы отсюда  как-нибудь выйти, мне крайне неудобно стаять в голом виде, сейчас уже вода начнет переливаться.
– Что слив не работает?– поинтересовался наглый невидимка.
– Слив работает, а знаете что, если вы так бесцеремонны, и я вас все равно не вижу, мне, в общем-то, наплевать. С этими словами, она кинула полотенце на пол и залезла в ванну. Приятная истома охватила ее, вода была теплая и мягкая.
Пупель вытянулась и расслабилась. Чувство умиротворения и покоя охватило ее.– Раз уж вы все равно здесь, то не затруднит ли вас принести мне с кухни сигаретку и пепельницу, люблю покурить в ванной, – попросила она,– или это нереально?
– Сейчас,– произнес голос,– на кухне говоришь?
– Должны быть там.
Пупель лежала и прислушивалась. Ей становилось интересно. Страха она больше не испытывала, чувство острого любопытства охватила ее.
– Ну что, нашли?– крикнула она.
– Иду, несу, – раздался голос с кухни.
Пупель одним махом выскочила из ванной. В мгновение ока она впорхнула в кухню. Никого. Пупель в растерянности остановилась на пороге, и как сова начала крутить головой во все стороны. Тишина. Стоять на кухне было холодно и мокро. Она стремглав побежала обратно, услышав, как в ванной включилась вода. На ящичке для белья стояла пепельница, а в ней дымилась зажженная сигарета.
– Вы уже и прикурили мне, как это любезно,– выдохнула Пупель, залезая обратно в ванную. – И водички тебе горяченькой подбавил, ванна быстро остывает, – произнес голос, – кстати, пепельница действительно была на кухне, а сигареты в комнате под диваном.
– Как вы это делаете? Вы что приняли какой-то эликсир и стали невидимкой?
– Можно и так сказать.
– А как еще можно сказать? 
– Сказать можно все, что угодно.
– Вы все время иносказаниями говорите, это так нелепо.
– Что же в этом нелепого?
– Нелепо то, что я голая в ванной перед вами лежу, или сплю или еще что, и на любой вопрос почему, вы отвечаете мне всяким прибаутками.
– Я отвечаю по - возможности.
– Как я уже успела заметить возможности у вас весьма и весьма, скажите, зачем Вам это нужно и почему я?
– На какой вопрос ты хочешь получить ответ?
– Когда я с Марком разговаривала, вы подслушивали?
– Да.
– А когда с Магдой?
– Слушай, ты знаешь, который сейчас час? Валяешься в ванной, куришь, а нам пора на открытие трогать, ты же сама говорила без пяти семь, времени у тебя только быстро одеться и выметаться.
– Что значит нам? Марк приглашал только меня,– начала возмущаться Пупель,– это ни в какие ворота не лезет, мы с вами  почти незнакомы.
– Опять ты за свое. Незнакомы, да мы практически близкие друзья, разве можно просить незнакомого человека принести сигаретку в ванну, как ты считаешь, Пупель?
– Вот опять несправедливо получается. Вы знаете, как меня зовут, а я понятия не имею, кто вы?
– С первого взгляда ты мне не показалась такой ужасной занудой, ты хочешь знать мое имя, так и говори.
– Так и говорю,– неуверенно пробормотала Пупель.
– Меня зовут Устюг. Давай, вылезай по - быстрому.
Пупель вылезла из ванной, наспех вытерлась мокрым полотенцем и побежала одеваться. 
– Черные брюки и серую кофту, – по привычке начала рассуждать она вслух.
– Ее же моль съела,– раздался голос.
– Ну да, эта мерзота весь мой гардероб покоцала, механически ответила Пупель. Потом она спохватилась и уже хотела задать вопрос невидимому Устюгу.
Он не дал ей ничего сказать, сделав дельное предложение.
– Терракотовую, кстати, она не такая мятая.
– Да, да.
Пупель в мгновенье была одета.
– Вот это мне нравится, – сказал Устюг,– быстрота сборов меня всегда радует.
 Надо уметь моментально одеваться.
– И раздеваться?– съехидничала Пупель.
– Напротив, раздеваться нужно, не торопясь, аккуратно складывая одежду.
– Ты прямо, как моя мама,– сказала Пупель.
– Ну, наконец-то!!!– воскликнул Устюг.
– Что такое?
– Теперь мы уже на ты, не прошло и нескольких часов, как это трогательно.
–Это у меня случайно вырвалось,– начала оправдываться Пупель.
– Мне очень нравится такое обращение, пошли быстрее опаздываем, это недопустимо.
Пупель выскочила на улицу. Собаки у ворот не было, народу тоже. Она быстро пробежала по своему переулку и оказалась на Большой Никитской. Тут она посмотрела на часы.
– Успеваем, прошептал Устюг.
– Ты здесь?
– Тут я, рядышком.
– Погоди минутку,  как же это все будет выглядеть? Что я скажу Марку?
– Выглядеть это никак не будет, Марку можешь ничего не говорить, я еще не знаю надо ли ему вообще что-либо говорить. Посмотрю там по обстановке. Разные бывают люди. Может, он совсем не пригоден для общения.
– Да, ты прав, для общения он сложноват, он скульптор.
– Это как раз ни о чем не говорит.
– Ошибаешься. Много ты видел скульпторов интересных в общении?– затараторила Пупель.
 Ответа не последовало.
– Что молчишь?
– Я думаю, вспоминаю.
– Ну и как?
– Не могу вспомнить ни одного общения со скульптором.
– Меня интересует практическая сторона.
– Практической стороны в этом деле не будет. Тут другое намечается.
– Я не об этом. Я буду странно выглядеть на людях, разговаривая сама с собой.
– Этого не будет. Все чики-пуки. Вот ты идешь по улице, разговариваешь со мной, и никто внимания не обращает. Никто этого не слышит.
– Как в сказке Старик Хотабыч. Никто твой подсказки не услышит.
  Слушай, Устюг, а ты случайно не джин?
– Случайно нет. Кстати, про Хотабыча я только что узнал от тебя.
– Да погоди ты про Хотабыча, на улице никто внимания не обращает и это нормально. Я  сама часто вижу на улице людей разговаривающих самих с собой и никакого внимания не обращаю, вернее, я обращаю, но виду не показываю.
– Расслабься.
Пупель увидела длинную сутуловатую фигуру  Марка издалека. Он стоял у входа в Манеж  курил и смотрел по сторонам. Пупель натянула улыбку на лицо и направилась к нему.
– Вот видишь, я во время, – бодреньким фальшивым голосом пропела она.
– Удивительно, иногда с тобой случаются удивительные вещи.
–Да уж, Пупель хотела что-то такое съязвить, но, не успев придумать что, услышала голос Устюга.
– Не надо, все равно не поймет, только настроение испортишь.
Пупель посмотрела на Марка, чтобы проверить его реакцию.
Марк явно ничего не слышал. Попробую по-другому,– подумала Пупель.
– Почему ты думаешь, я должна испортить себе настроение?– сказала она громко вслух.
–Ты сегодня какая-то задумчивая, – сказал Марк,– даже меня не чмокнула.
– Я же говорил, все будет тип-топ, захихикал Устюг.
– Нет, я так не могу, заговорила Пупель,– у меня с координацией плохо, я не могу одновременно с вами двумя разговаривать.
– Ты меня слышишь,– забубнил Марк.
– Не парься,– прошелестел Устюг.
Пупель совершенно растерявшись, произнесла,–  хорошо. 
– Хорошо, так пойдем,– сказал Марк.
– Можешь, если хочешь,– бодренько произнес Устюг.
– Да, но меня это очень напрягает, ты мог бы спокойно без комментариев посмотреть выставку и дать это сделать мне.
– Конечно, конечно,– успокаивающе, как доктор заверил ее Устюг.
Пупель и Марк вошли в Манеж. Народу было, как селедок в банке или даже больше, трудно найти такую банку. Хотя  сочетание селедка в банке подразумевает под собой некую однородность массы. В Манеже никакой однородности не было. Толпа пестро одетых; и просто одетых; и странно одетых; и в одежде гениев растекалась по всем направлениям, хаотично, беспринципно   полихромно. Увидав все это количество, и даже еще не успев взглянуть на картины, Пупель подумала,– Зачем? Надо было бы…… и что теперь? Господи, прости! Потом она начала рассуждать про себя так, – ничего, посмотрю на картины, я же, собственно говоря, сюда именно за этим пришла, а не на удодов смешных смотреть, я же не в зоопарк притащилась, я чисто поднять настроение, приобщиться к прекрасному и вечному. Марк шел чуть впереди довольный собой и окружающими. У него это просто на спине читалось. Посмотрите на меня, – говорила спина Марка,– вот иду я – великий скульптор, создатель и всепонимающий творец. Они приостановились у галереи Сусанны Буковой. Марк раскланялся с Сусанной, приложился к ее пухлой ручке и завел душещипательную беседу о красоте экспозиции и качестве картин.
Пупель окинула взглядом стены в загоне. Помпезные золотые рамы, глянцевые кричащие и свистящие картинки с  розовощекими арлекинами, понуро тусклыми пьеро и  тортиково - шоколадными гномами. Пупель, воспользовавшись  тем, что Марк самозабвенно, закатывая глаза, беседовал с Сусанной, двинулась дальше вдоль загонов. 
–« Чего только нет у меня в лесу»,– внезапно ей  пришел в голову детский стишок, – «и лось и сова и барсук, и кто-то  вдали залезает на  сук, мне еж вышивает рубашку крестом, приходит коза с молоком, лисичка мой дом подметает хвостом……» Вот псевдо Волков в огромном количестве. Даже если предположить, что Волков, к примеру, рисовал по пятьдесят картин в день, хотя это абсолютно невозможно, ни в каком порыве нельзя каждый день рисовать по пятьдесят картин, но если взять это за гипотезу, то получается, ничего не получается, этого не может быть, потому что не может быть никогда. Вот якобы Яхонтов – безумный художник, умерший в психушке, бедняга даже представить себе не мог в самом своем безумном сне, в каком количестве будут подделывать, и  продавать его картины – бумажки с цветочками,  зверюшками, нарисованные паршивыми цветными карандашами. Передвигаясь из загона в загон, Пупель становилась все грустнее и грустнее, – как здесь всего много, чудовищные множества, какое все, огромные какие раскрашенные. Это очень концептуально, это попроще, так полиричнее, это для кухни. Наверное, этот пейзаж с холмом и ярко– кубовой полосой может позволить себе преуспевающий бизнесмен, в период процветания бизнеса, а этот камелопардовый натюрморт, бизнесвумен к терракотовому дивану в будуаре.  
Картинки   цвета испуганной мыши в дешевых рамках  сразу выдают принадлежность художника к секции «Союза Профессиональных Живописных Творителей», а  бланжевые мастодонты – творения современной секции «Союза Объединенных Творцов».
– «Но нету слоненка в лесу у меня, слоненка веселого нет», – продолжала декламировать Пупель.
Она остановилась у огромных холстов с изображением чудовищных цветов, то ли ромашек, толи кал. Рядом с ней стояла причудливая пара: немолодая женщина с сильно оштукатуренным лицом, тусклыми глазами в красной широкополой шляпе с бантом в длинной до полу юбке  и мужичок не то в камзоле, не  то в рединготе в тюбетейке на бритой голове и с серьгой в ухе. Дама лепетала,  –  Очень мило, очень симпатично, так неожиданно, такой размер. Мужичек, скептически улыбаясь, произнес,– Дорогая, ты сама прекрасно понимаешь, что размер это не самое важное. Сколько лет ты работала натурщицей, навидалась, небось, всяких размеров.
– Конечно, милый,– засюсюкала женщина,– я хотела сказать приятные формы, такой изысканный лаконизм.
Внезапно у Пупель что-то тюкнуло в виске, и она явственно услышала мысль женщины в шляпе.
 – Уродец,–  подумала тетка,– размер, размер, тебе ли об этом говорить старый сморчок, да я тридцать лет работала натурщицей и ни капли об этом не жалею. Хоть художников приличных повидала, а что, а Барсуков, а Сокойко, а Чундриков, даже  Кукаринский и то тебе не чета, господи, когда привыкаешь ощущать себя молодой красивой женщиной, так трудно отвыкать.  Теперь приходится ходить здесь с этим старым напыщенным индюком, рядящимся под пидора, был бы хоть человек хороший, а то жаба – жабой, жмот – жмотом, тошно смотреть. А гонору……. неужели он сам не понимает, что смешон и убог, ушко проткнул идиот, когда успел? Или это у него всегда было, остатки бурной молодости, нет в молодости у нас так не принято было. Тьфу, гадость. Какая, шея у него, как у размороженной курицы. На фуршет опоздали, там, поди, одни тарелки пустые остались и минеральная вода, хоть воды попить сходить, что ли?
– Дорогой,–  жеманно произнесла дама,– пройдем на фуршет, что-то в горле пересохло.
Мужик криво ухмыльнулся, и они отчалили.
Пупель растерянно смотрела им вслед.
 – Это все Усюгова работа, – думала она, точно его рук дело, если, конечно, они у него имеются в наличие.
–  Конечно,  имеются, я же не змея,– как гром среди ясного неба прозвучал голос Устюга.
 – Ты здесь?–  Пупель даже обрадовалась ему.
–А где же еще? Я придерживаюсь такого принципа, вмести пришли, вместе ушли, вместе вкушаем, хором обсуждаем.
–Какой ужас!!!!!
–А чего ты хотела?
 –Я думала, что-нибудь, ну как это сказать, получу пищу для размышления, удовольствие и всякое такое, а тут такое.
– Да, ладно тебе, вкушение искусства дело специфическое, тут есть разные подходы. Стишки про слоников ты же читала, или тебе охота устроить публичное обсуждение с бурными спорами.
– Стихи про слоника я читала, чтобы себя немного успокоить, привести в равновесие чувства.
– Значит, пора переходить к открытому выступлению, раз чувства уже приведены в спокойное состояние. Выступать надо спокойно и уверенно.
– Ты смеешься надо мной?
– Отнюдь, просто мне кажется, если что-то накопилось, необходимо выплеснуть.
– Ты серьезно?
– Как никогда.
– И ты думаешь, кого-то заинтересует мое мнение?
– Это совсем неважно. Ты должна сказать все, что ты думаешь.
А почему бы, действительно и нет, – подумала Пупель.
– Вот и я говорю, почему бы?– эхом отозвался Устюг, – пойдем  в тот зал, там все скажешь.
Пупель прошла в другой зал, встала в центре, выпрямилась, расправила плечи и произнесла,– Господа……
– Смелее, раздался голос Устюга, – Вперед!
–Душно здесь.  Вам так не кажется? Вам не страшно? Вакуум какой-то образовался………. Пустота……….. 
Вы чувствуете запах? Может быть, так и должно быть? На рынке много фруктов и овощей, и они красиво уложенными рядами лежат на прилавке в безумно дорогих рамах. Все хотят жить, или нет? Честно скажите – Все в порядке, и давайте не думать, не мечтать. Давайте потихоньку спустимся вниз и  не будем ничего вспоминать, просто забудем  и условимся, что теперь все только так. Но если мы об этом договоримся, зачем тогда все? Больше ничего не будет, и от этого  станет совсем грустно, нет, это не те слова,  тогда конец, если не будет, мы дальше  не сможем…. Трудно начинать, ничего  не получиться. А если попробовать, одним махом? Только по–честному и чтобы все. Давайте, кто, что думает и чувствует, тот то и говорит? Будем стараться, плохое это слово, детское какое–то. А по – другому нельзя. А то одни соленые огурцы и слезы тоже соленые
Произнеся про слезы Пупель, почувствовала, что глаза ее, действительно наполнились слезами, и все в округе помутнело.
– Неужели нельзя было меня подождать, рядом пять минут постоять,– раздался голос Марка.
– Немного сбивчиво, но в целом для первого раза ничего,– произнес Устюг.
– Ты думаешь?
– Я думаю, если мы вместе, то надо держаться друг друга, – Марк был очень раздражен.
– Вмести приходим, вместе уходим, вместе вкушаем, хором обсуждаем,– Пупель улыбнулась сквозь слезы.
– Не надо иронизировать, в этом на самом деле есть своя прелесть.
Голос Устюга перекрыл нытье Марка.
– Так  о речи, что касается настроя и темы, то все правильно, но форма, форма совсем убогая, все эти сравнения огурцы, рынки слишком влоб, сплошное резонерство. Ты же пишешь прозу, почему речь такая  косноязычная и топорная?
– Я растерялась.
– Прекрати паясничать,– взорвался Марк.
– Столько народу вокруг, мысли сбились в кучу, я что-то лепетала.
Марк окинул настороженным  взглядом Пупель.
– С тобой все в порядке? – задал он  классически – безразличный вопрос.
– Зато, наверное, легче на душе стало?– голос Устюга звучал мягко и успокаивающе.
– Да, мне гораздо лучше.
Марку явно не хотелось обсуждать ее самочувствие. Он пропустил последнюю фразу мимо ушей, и бодрым голосом начал пересказывать свой разговор с Сусанной.
– Так хорошо все перетерли. Вся Москва практически уже охвачена моими ангелами. Теперь она хочет  попытаться впарить их Симу. Он тут на выставке сейчас тусуется, представляешь только что в ее галерею заходил. Разминулись буквально на пять минут.
– Это еще кто?
– Есть один деятель. Крупная птица, матерый человечище.
– Редкая говоришь? 
– Не то слово,  магнат – меценат. А Сусанна - баба хваткая. Говорит, к нему трудно пробиться, но она ему столько сейчас напела комплиментов, жопу прямо лизала, он вроде был благожелателен, обещал в ее галерею заглянуть и карточку свою  ей  дал. Это очень обнадеживает, мало – ли, вдруг выстрелит.  Типа, попытка не пытка сейчас на мелкую пластику такой спрос, картинами поднаелись, теперь им скульптурки хочется.
–  Сколько можно ангелами торговать ?– этот вопрос Пупель был впервые обращен к нему.
–   Моя мечта –   по – настоящему, по – большому поставить это дело на хороший поток.
 – Слушай, Марк, а ты не боишься?
– Я не думаю, что она сильно будет нагреваться на мне, скульптура вещь дорогая, максимум пятьдесят процентов.
 Пупель изучающее посмотрела на него. После короткой паузы она произнесла
– Потоки, опасное дело, иногда они смывают все на своем пути, особенно неприятны мутные селевые потоки.
– Вот уела, так уела,– Устюг просто давился от смеха.
Пупель улыбнулась.
–  Что ж, нам пора, сказал Марк, – дело сделано, с Сусанной я думаю, все будет хорошо, глазки у нее загорелись, ты все посмотрела?
Пупель опять улыбнулась.
– Я не только все посмотрела, я еще публично высказалась.
– Где?
– Прямо тут  на этом самом месте.
Марка это все не интересовало. Он находился в состоянии  удовлетворенного человека, и  ничто его зацепить не могло.
– Поужинаем?- предложил он.
– Где?
– Сегодня хочется чего-то очень простого и скромного.
– Сегодня, – подумала Пупель,– жадность, жадность и еще раз жадность.
– Сыру можно в магазине купить,– пропела она,–  Водички тепленькой попить,– это не было произнесено вслух.
 Марк сарказма не уловил, он на минутку задумался и пафосно произнес – Сыру я не хочу, может шашлычку в « Старом кувшинчике»
Пупель терпеть не могла этот  чертов «Старый  кувшинчик», дешевый ресторанчик с невкусной кавказской кухней и отвратительно-громкой музыкой. Она сначала хотела резко что-то вякнуть, но потом ей стало лень, и она, молча кивнула.
– Пойдешь с нами в хренов «кувшинчик»? – громко спросила она  невидимого Устюга.
– Ты меня приглашаешь?– Устюг захихикал,– ничего, к сожалению, не получится, я не думал, что ты так его терпеть не можешь.
– Я его не так терпеть не могу, я его терплю, просто вышло бы смешно.
– Из преданий своей семьи я знаю, что, по-моему, мой прадедушка или прапрадедушка употреблял пищу. Но это, сама понимаешь, было очень давно, для меня это архаика. Я не смогу  в «кувшинчике» выступить  в роли всепоглощающей прорвы, просто посижу, потрепаться  могу туда сюда.
– А туда сюда это что?
– Это фигурально, опять не то, что ты думаешь.
– Я этого не думала, ты же знаешь.
– Это я тебя подколол.
– Значит все-таки ты привидение?
– Если человек не употребляет пищу – он привидение, нормальная женская логика.
– Человек не может жить без пиши, и, тем более, без воды.
– Боже мой, что я слышу? Если я не ем сыра и не пью воду, значит, я не могу существовать, так, по-твоему?
– А что ты ешь?
– В траве ловлю я мотыльков………….
– Где же я тебе их сейчас поймаю.
– Действительно выставка подействовала на тебя подавляюще.
– А ты и рад, смейся, шути, а я, между прочим…….. 
– Да что с тобой сегодня? Что ты  молчишь?– Марк скорчил недовольную гримасу,– мы идем в «Кувшинчик»?
– Вперед в «Кувшинчик»! Мне тоже захотелось чего-то простого и скромного, устаешь от пышности и богатства –  выкрикнул Устюг.
Пупель хихикнула.
– Идем, идем, – обратилась она к Марку и бодро направилась к выходу. 




История Пупель

Это случилось в конце зимы.  Пупель отправилась в мастерскую Севашко. Шел мокрый снег. На улице было совсем неуютно. Слякоть и всякие сыро – гнилости. Пупель мужественно преодолевала все, практически не замечая погоды. Она  думала о новой  модели у  Севашко. Натурщица Люда на стуле. Вроде бы ничего особенного, ученики часто рисовали сидящую обнаженную натуру. Это было рутинным мероприятием. По методе Севашко нужно было сначала посадить натуру в листе  –  незыблемое правило, а потом отмоделировать и придать характер, проще пареной репы. На прошлом занятии Пупель добросовестно выполняла правила, усадила Люду в листе и даже начала моделировку. Когда Пупель приступила к этой самой пресловутой моделировке, она неожиданно взглянула на Люду, так сказать, отстраненным взглядом, неметодическим таким простым взглядом. Она увидела не натурщицу Люду в положении обнаженной  сидячей натуры, а  нечто совсем другое. Пупель вдруг ошеломило очень специфическое лицо, которое находилось в полном диссонансе  с  фигурой. Крепко сложенная молодая фигура абсолютно не сочеталась с измученным увядшим лицом,  страдающей  инфанты, которая  состарилась  от внезапного горя. Пупель еще тогда, на прошлой постановке решила, что обязательно нарисует Люду именно так, в образе страдающей испанской инфанты. 
Добравшись до мастерской, практически вплавь она, уверенно открыла дверь.
Люда еще не пришла. В центре мастерской стоял пустой стул и включенный калорифер. Все ученики и Севашко сгрудились в углу вокруг разложенных на полу рисунков. Севашко рассуждал вслух. – Вот это добре, – говорил он, вот это класс, молодец мужик, не рохля. Сколько, ты говоришь, раз поступал, шесть? 
Пупель начала искать глазами того, к кому были обращены лестные слова Севашко. Он как раз встал с корточек со смущенной улыбкой.
– Вот, ребята, посмотрите какой рисовальщик, это вот мужик, это я люблю, шесть раз поступал в наше высшее художественное заведение. А зачем, спрашивается, ему надо поступать в заведение, когда он и так все умеет, ну добре, поступишь, Максим, это я тебе обещаю. Тебе с одной целью полезно будет туда поступить, чтобы балбесы все на тебя смотрели и хоть немного поумнели и может пример взяли, добре, добре.
Пупель уставилась на Максима. Он внимательно смотрел на Севашко.
Невысокий, крепкий, даже слишком плотный, с ярко рыжими вихрами, такой же рыжей кудлатой бородой, сильно курносым носом и голубыми глазами в сером костюме и до блеска начищенных ботинках. 
–  Как интересно ему удалось добраться по такой грязи и ботинки не испачкать, – подумала Пупель, посмотрев на свои замызганные сапоги. – Похож на купца с картинки. Весь такой блестящий, чистенький, розово- здоровый. Пупель подошла поближе и начала рассматривать работы Максима. Рисунки были изумительные. И не только крепостью своей подкупали они, в них просматривалось что-то другое, в общем, это совсем не были ученические рисунки. В них ясно читалась рука мастера, знающего и по-своему ощущающего натуру. Очень хорошие рисунки. 
Севашко заметил ее. – Вот и Пупа наша припупилась,– проскворчал он.
– Посмотри Пупа, какой к нам рисовальщик пожаловал, это тебе не хрен поросячий, шесть лет не брали, уроды. Посмотри, какой богатырь, Максим – Муромец. Пупель посмотрела на Максима, а Максим в это же время посмотрел на нее, очень редко, но  бывает. Бабах и все.

Шло время, в мастерской Севашко все проистекало по всегда заведенному  плану, натурщики и натурщицы сменяли друг друга. Они сидели, стояли, лежали в ракурсах. Ученики строили, моделировали, штриховали, не жалея карандашей и ластиков. Севашко мудро вел их к заветной гавани- поступлению в высшее художественное заведение. 

Пришла  весна - красна. Чудо- время.
 Пупель и Максик, так его теперь называли все, это Пупель придумала и прижилось, уж больно неподходящее имя для былинного богатыря, но самое неподходящее часто укореняется, топором не вырубишь, прибывали в состоянии чумовой влюбленности. Со стороны, наверное,  это все смотрелось очень странно. Длинноносая,  худющая, губастая  Пупель и коренастый огромный рыжебородый Максик, одна его рука была, как две ее ноги.

 Они конечно на всех плевали, им совершенно было все равно, как это смотрится со стороны. 


Когда они целовались, ангелы им улыбались. А они в счастье купались,
 смеялись и баловались. Так им  легко дышалось. Один  на двоих вдох. 
Хорошо-то как, ох! Мед- пиво  из одной  кружки, сладка на двоих ватрушка.

 

Максик поступал в  высшее художественное заведение уже шесть раз и твердо решил в этом году сделать последнюю попытку. Нет, так нет, они дождутся, когда Пупели исполнится восемнадцать лет и сразу же поженятся.
 Максик работал художником- оформителем в одном очень секретном почтовом ящике. Он неплохо зарабатывал, правда много денег уходило на подготовку в высшее художественное заведение, а если на это заведение забить, то можно спокойно проживать с любимой. Так он думал. Пупель на эту тему совершенно не думала. Она была абсолютно непрактичная, домашняя  девочка-цветок. Она хотела  жить с Максиком ни о чем, не задумываясь и рисовать вещи, не имеющие никакого отношения к академическому линейному и тональному рисунку. Максику очень нравилось, что она делала вне мастерской великого Севашко. 
В тот самый первый день их знакомства, когда Максик появился со своими работами у Севашко, все рисовали натурщицу Люду. Максик стал с мольбертом прямо за Пупель. Он с удивлением наблюдал, как она  пририсовала Люде несуществующий веер,  нарочито усугубила складки на лице, придавая ей  жесткий, даже страдающий характер. Он так увлекся этим наблюдением, что не заметил подошедшего Севашко. 
Севашко посмотрел на него, на его пустой лист и изрек, –Э, нет, так, дело у нас не пойдет,  ты давай не глазищи лупи, а дело делай. Время то уходит, у меня здесь так – пришел, нарисовал, поступил, а это что еще такое?– буквально закричал он, увидев рисунок Пупели, – Это что за самодеятельность, что за провокации? Разброд и шатание.  
Пупель съежилась, покраснела. 
– Ты это дело брось, Пупа, ты тут мне мерехлюндию не разводи, народ не смущай, подумают еще, что в кружке пионерском находятся.
 Севашко вытянул руку и большим белым кохиноровским ластиком, прямо через  плечо Пупели стер веер и прошелся  по лицу  инфанты – Люды.
 – Смотри на натуру. Ничего не надо пририсовывать, не в цирке. 
Пупель молчала.   Внутри у нее что-то закипело, что-то, забулькало, заколотилось. Вдруг она услышала шепот Максика у самого уха,– это дома надо делать, тут табу, рисуй тихо, не выпендривайся, помочь тебе? 
Пупель повернулась к нему, – не надо, я умею, просто  захотелось.
 Максик посмотрел на нее,– понимаю,