Живопись Графика Створы Фотографии Романы Рассказы Пьесы Биография Статьи Контакты

Репетиция третья

На сцене   два стула, стол, диван-Иван. На диване валяется мантия Нины Александровны. Роман Наумыч стоит один. Появляется Пётр Порфирьевич.

ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Сегодня я вовремя.
РОМАН НАУМЫЧ. Уже без разницы.
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. А что случилось?
РОМАН НАУМЫЧ. Ты вчера сказал ненадолго отойду. Где ты был?
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ.  Я вернулся – никого нет.
РОМАН НАУМЫЧ. Нет, не было и не будет!
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Почему?
РОМАН НАУМЫЧ. Петя! Ты помнишь, как мы на одном курсе учились, из одной тарелки в общежитии ели?
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Конечно! В чём-дело-то?
РОМАН НАУМЫЧ. Я тебя другом лучшим считал. Единственным, можно сказать.
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Я тоже. И что?
РОМАН НАУМЫЧ. В театр взял. В свой театр, Петя.  Никто не брался тебя брать, а я взял и взял.
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Увольняешь что ли? Так и говори. Что-резину-то тянуть.   Вспомнил, тоже мне, как сто лет назад жрали вместе.  И что теперь? Жрали – не жрали. Друг – не друг. Взял – не взял в театр.  
РОМАН НАУМЫЧ. Тебя в театр было брать, всё равно, что самому себе в глаза плюнуть. Вот к чему!  А Нина твоя…
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Нинку тоже хочешь пинком под зад?  Нинку-то за что?
РОМАН НАУМЫЧ.  Неприемлемые контакты.
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. К Аркашке ещё кого приплюсовала?
РОМАН НАУМЫЧ. Кого? 
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Не знаю кого. Я Рома, давно на это всё плюнул и сплю спокойно. Мне все эти заходы уже, знаешь…, двадцать пять лет   живём. Всё проходили.
РОМАН НАУМЫЧ.  Я не об этом.
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. А о чём?
РОМАН НАУМЫЧ. Сам на свою голову. Дима режиссёр рекламы.
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Молодой придурок быстро ей надоест.
РОМАН НАУМЫЧ. Да при чём тут?  Это провокация! Он всех тут с цепи сорвёт!
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. В смысле Софу? Её уже Родька оприходовал. Она шальная. Только нервы измотаешь. Насри!
РОМАН НАУМЫЧ. Что мне Софа?  Рекламщик заплатил ей.
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Кому?
РОМАН НАУМЫЧ. Нине твоей!
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Нинке заплатил? Шутишь?
РОМАН НАУМЫЧ. Спит он теперь спокойно! Одно на уме.  Рекламщик Дима использовал Нину. Она что ничего тебе не сказала?

Появляются Алёна Ивановна и Серафим Петрович.

АЛЁНА ИВАНОВНА. Вот я тут подумала…
СЕРАФИМ. Мы тут поразмыслили.
РОМАН НАУМЫЧ. Вот как?
СЕРАФИМ. О сути, так сказать.
АЛЁНА ИВАНОВНА. По смыслу дела. Нам так будет легче. 
РОМАН НАУМЫЧ. В смысле? 
АЛЁНА ИВАНОВНА. Дело — вот в чём: «Очень хорошо, что он пришёл!»
СЕРАФИМ. Он же, в принципе, наш спаситель.
РОМАН НАУМЫЧ.  Можете хоть сейчас уходить! Я никого не держу, не по-хорошему мил…
АЛЁНА ИВАНОВНА. Роман Наумыч! Только попробовать, чтобы вам показать.
РОМАН НАУМЫЧ. А мне зачем?
СЕРАФИМ. (Ложится на диван). Петя, а ты приговаривай: «Так, так! Нус, нус, нус!»
АЛЁНА ИВАНОВНА. А где Родя?

Появляется Родя.

РОДЯ. Да здесь, здесь я!
СЕРАФИМ. Родя, давай быстро сначала! Только, умоляю, без стишат!
РОДЯ. Сейчас за реквизитом сгоняю. (Выбегает).
АЛЁНА ИВАНОВНА. Петя!
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Нус мус!
РОМАН НАУМЫЧ. Прелестно! Нехудожественная самодеятельность?
АЛЁНА ИВАНОВНА. (Кашляет и кряхтит). Еле концы с концами. Да, мой бедный братик, Серафимушка?
СЕРАФИМ. Ы-ы-ы.
АЛЁНА ИВАНОВНА. И как же нам эти концы с концами свести? Такая у нас бедность, такая безысходность! Да, мой бедный братик, Серафимушка?
СЕРАФИМ. У-у-у!
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Так, так! Нус, нус, нус!
АЛЁНА ИВАНОВНА. Безысходность полная. Безнадёжность сплошная.
СЕРАФИМ. Эх!
АЛЁНА ИВАНОВНА. Чем мы питаемся? Что это? Практически коренья!
СЕРАФИМ. Ии-и!
АЛЁНА ИВАНОВНА. Так дальше жить нельзя! Надо застрелиться! А пистолета нет. И ружья и даже обреза нет. Надо зарезаться. Сил нет, ножик заточить. Может повеситься? Руки совсем окоченели.  Какой холод!  Кто виноват, и что делать, если смирение и терпение кончаются?
СЕРАФИМ. А-а-а!
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Так, так! Нус, нус, нус!
АЛЁНА ИВАНОВНА. Должен быть какой-то выход! 
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Так, так! Нус, нус, нус!
АЛЁНА ИВАНОВНА. Выход!!!

Выходит, Родя с двумя топорами. За ним Дима, Дуня и Нина Александровна. Родя долго смотрит в зрительный зал. Поворачивается лицом к   Алёне Ивановне и Серафиму Петровичу.  Втыкает топор сначала ей, потом ему.

ДИМА. Да, да! И ещё несколько минут. 
РОМАН НАУМЫЧ. Почему несколько? 
ДИМА.  Только эту шнягу добьём. Мульки пульнём. Зажжём и потом загасим? 
РОМАН НАУМЫЧ.  Не стесняйся, чувствуй себя как дома! 
ДИМА. Родя, ты, потом Дуня и Нина, а потом уже Порфирьевич. Как, Наумыч? А?
РОМАН НАУМЫЧ. Категорически нет!!!
ДИМА. За отдельную плату?
РОМАН НАУМЫЧ.  Кому?
ДИМА. И тебе авторские, и актёрам копейки.
РОМАН НАУМЫЧ.   Авторские, авторские!!! У меня голова уже машет ушами. Мне всё стало по фен Шую!
ДИМА. Зачем такой пессимизм? Копейка рубль бережёт, а рубль голову стережёт. 
АЛЁНА ИВАНОВНА. А когда будут выдавать копейки?
ДИМА. Сразу после.

Появляются сильно подвыпившие Софа и Аркадий Аркадьич.

АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Многие режиссёришки берутся покопаться в душе человеческой следом за Фёдором Михалычем. И часто немытыми руками. Но не сравниться им, нет, с несравненным нашим   Романом Наумычем, крупнейшим специалистом в области современной режиссуры и драматургии.
СОФА. Не сравниться с несравненным! Круто, Аркаша!
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Сотик, мой медовый!
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Аркаша, Сотик медовый? Они же пьяные в хлам!
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Тебе-то что Нина Александровна?  Аркаша и Сотик немного выпили, но на репетицию не опоздали. (Обнимает Софу).  А что ещё нужно?
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Мне?
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви.  Смоковницы распустили свои почки. 
СОФА. А жираф и травка – чистая брехня-ня-няня!
АЛЁНА ИВАНОВНА. Где жираф? 
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Что ещё за брехня?
СЕРАФИМ. Какая травка?
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Виноградные лозы, расцветая, издают благовоние.
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. В смысле?
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. В смысле смыслов!
СОФА. (Поёт).  Завалились на матрас. Нет ни травки не жирафки. Бьют часы двенадцать раз!
АЛЁНА ИВАНОВНА. Вот ещё новости.
СЕРАФИМ. Не так, Алёнушка, лучше: «Ещё новости! Вот!»
СОФА. (Поёт). Нет ни травки не жирафки, трали-вали, ля-ля-ля…
ДИМА. (Софе). Атас! Можешь ещё раз спеть?
СОФА. Зачем?
ДИМА.  Мне нужно.
СОФА. А мне нет. (Смеётся). 
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ.  Она всё может, если захочет. Да, Сотик?
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Я так и думала. То-то мне крыса сегодня всю ночь снилась.
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ.  Сотик, пой не стыдись!
ДИМА. Софочка, пожалуйста! Ещё один разок. Можешь?
ДУНЯ. Я могу.
ДИМА. Тихо, Дуня!
ДУНЯ. Но почему? Я всё могу и петь и…
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Роман Наумыч, что вы молчите? Сделайте что-нибудь! 
СЕРАФИМ.  Что же Роман Наумыч тут может сделать?
АЛЁНА ИВАНОВНА. Что-то, наверное, может. Роман Наумыч, а? 
РОМАН НАУМЫЧ.  Вообще-то у нас…, а теперь.…  В целом… 
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Это невыносимо!!! В целом, в целом!!! Сплошная мерзость! С меня хватит! (Идёт в кулису).
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Нина! Ниночка!  Куда же ты? Подожди!!! (Бежит за ней).
РОМАН НАУМЫЧ. Как я и предвидел… все с цепи… шатание и полный разврат… 

Появляется Родя с топорами.

АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. «Так вы здесь только на разврат один и надеетесь? Ну, так что ж, ну и разврат! Дался им разврат. В этом разврате, по крайней мере, есть нечто постоянное, основанное даже на природе и не подверженное фантазии, нечто всегдашним разожжённым угольком в крови пребывающее, вечно поджигающее, которое и долго ещё, и с летами, может быть, не так скоро зальёшь. Согласитесь, сами, разве не занятие в своём роде?»
СОФА. Аркаша, как это сильно!
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Чистый Достоевский, без разрыхлителя и идентичного натуральному красителя. 
СОФА. Чистый Достоевский – Реальная чума!!!

Аркадий Аркадьич целует Софу.

РОМАН НАУМЫЧ. Что ты сказала?
ДИМА. Как ты сказала?
СОФА.  Достоевский – Чума!
РОДЯ. Софа!?!
СОФА. Так фишка легла.  
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Родя, мой юный друг. Мне ничего не оставалось, как «пустить в ход величайшее и незыблемое средство к покорению женского сердца. Средство, которое никогда и никого не обманет и которое действует решительно на всех до единой, без всякого исключения. Это средство известное — лесть. Нет ничего в мире труднее прямодушия, и нет ничего легче лести. Даже весталку можно соблазнить лестью.
ДУНЯ. Свисталку?
АЛЁНА ИВАНОВНА. Вот мне интересно, Дуня.  Вы в своей жизни хоть одну книжку прочитали? Дома есть книжки?
ДУНЯ.  Вы сейчас в роли докторши, которая на старости лет решила лечить молодёжь? 
СЕРАФИМ.  Интересуемся чаяниями молодого поколения. 
ДУНЯ.  Чаяниями! Круто! Конечно, что вам ещё остаётся. Есть ещё вопросы кроме книжек и игрушек?   
АЛЁНА ИВАНОВНА. Всё ясно.  Дома у вас книжек нет.
ДИМА. Книжечек нет. Зато у Дуни есть игрушки.
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Какие игрушки? Из секс-шопа?
СОФА. (Поёт).  Завалились на матрас. Нет ни травки не жирафки. Бьют часы двенадцать раз! (Диме). Так я пою.
РОМАН НАУМЫЧ. (Роде). Да положи ты эти топоры. Что ты ими, как ветряная мельница крутишь?
ДИМА. У Дуни дома целый пакет с очень интересными игрушками.
РОДЯ. (Диме).  Это мерзость! 
ДУНЯ. (Диме). Пакет с игрушками полюбасто лучше, чем пакет с пакетами. 
СЕРАФИМ.   А что такое пакет с пакетами?
ДУНЯ. Это старость и жадность.
АЛЁНА ИВАНОВНА. Не поняла.
ДУНЯ. У всех жадных пердунов на кухне висит пакет с пакетами. 
СОФА.  А зачем он нужен?
ДУНЯ. Старую перхоть хранить. Так, Димуля?
ДИМА. Быстро заткнулась, сыкуха!
РОДЯ. Эй, полегче!
ДУНЯ. (Диме). Да пошёл ты…(уходит).
ДИМА. Дуня, Дунечка! Ну, ты что? Обиделась? Погоди! Мы же ничего не сняли! Вернись! (Убегает за Дуней).
РОДЯ. Обломался козёл.
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Девушки для меня – парадокс – передокс. В самом плачевном смысле этих слов. Вроде его послала, а в результате сама ушла. То на шею, то досвидос! 

За сценой голос Димы. Ты куда? Дуня!!! Дунька, мать твою, блин!

АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ.  Поздно! Поезд ушёл в сторону с надлежащих путей.
РОДЯ. Долго Аркадий стоял на перроне, дверью за шею прижатый в вагоне. Тронулся поезд, он побежал. Долго я взглядом его провожал.
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ.  Браво, Родя!!! Бис!!! Хоть раз в жизни увидел, как твои глазки умеют иногда сверкать! Не надо лишать свою жизнь трепетных красок.
РОДЯ. Ещё одно слово и две трепетные краски появятся под вашими сверкающими глазками. 
СОФА. Сам придумал?
РОДЯ. Нет, блин, Роман Наумыч!
АЛЁНА ИВАНОВНА. Неужели? К этой пьесе? 
СЕРАФИМ.  А пьеса будет называться «Топоры и фингалы». Вот теперь действительно становится интересно.
РОМАН НАУМЫЧ. Мне тоже. Молчал, слушал. И внезапно мысль пришла. Вот вы все тут у меня годами торчите, пытаетесь рассуждать. А если глубже копнуть? Кто вы такие?
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ.  Мы хлеб едим и воду пьём и укрываемся тряпьём и всё такое прочее. А режиссёры – дураки, набив дерьмом свои мозги, над нами вороньём кружат, клюют и в нос, и в глаз, и в зад, и всё такое прочее.  Но все равно мы не рабы. Актёры мы.
РОМАН НАУМЫЧ. Актёры? Нет! Актёришки! Все, как один – бездарности. Вкалываете в театре за гроши, но не потому, что вы любите искусство. Вы искусство презираете. Тут у вас всё взаимно. Искусство не выносит вас.  Убогие ничтожества. Вы мне постоянно и глубоко противны и в занятости, и в досуге, в радости, и в слезах, в привязанностях и в злости, во всех ваших вкусах и повадках. Думаете, вы мне нужны? 
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Ну вот, всё само собой и разрулилось. Теперь спокойно могу ехать сниматься в Америку.
АЛЁНА ИВАНОВНА. Сниматься! В Америку! Свежо!
СЕРАФИМ. Как предание.
СОФА. Правда, что ль? И давно ты в Америку собрался? Когда едешь?
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Могу хоть завтра. Мне собраться, только подпоясаться. Я человек свободный.
СОФА. А-а! Ясненько. 
РОДЯ. Зачем откладывать на завтра, то, что отложил на сегодня.
АЛЁНА ИВАНОВНА. Что там и денежки дадут?
СОФА. Конечно, дадут! Догонят и ещё дадут!
СЕРАФИМ.   А много в Америке дают?
РОМАН НАУМЫЧ. Много, но в Антарктиде больше. 
АЛЁНА ИВАНОВНА. Правда?
РОМАН НАУМЫЧ.  Чистейшая! Есть там свои плюсы и минусы: с одной стороны придётся голыми с пингвинами непотребностями заниматься, зато режиссёр там тоже пингвин, так что не так сильно будет реагировать на ваше бессилие и творческую несостоятельность.  Бегом, шагом марш! И чтобы никогда больше глаза мои никого не видели. Все свободны!!! (Уходит).
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Как я и рассчитывал, не обошлось без пролития желчи.  Зато понятно. Первый раз в жизни конкретно понял Романа Наумыча. Всем привет, я полетел.
СОФА. Чао!
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Без обид?
СОФА. Вы о чём?
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Типа дела сердечные.
СОФА. У кого?
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Моё сердце не говорит тебе «нет», но и «да» оно тоже не говорит. Моё сердце просто пожимает плечами. (Уходит).
СОФА. Удод придурочный.
РОДЯ.  Так ты это всё нарочно, что ли? 
СОФА. Ничего не было.
РОДЯ. Совсем?
СОФА. Конечно. Я что с дуба, что ли рухнула? С этим старым пнём?!
РОДЯ.  Я не догоняю. Зачем тогда?
СОФА. Проверка на дорогах.  Я смотрю, ты на Дуню по ходу всё смотришь. Обидно до жути!
РОДЯ. Дуня! Дуня – коза!  Рванула в Москву искать неприятностей на свою жопу. Сидела бы в Клупине. На мебельной фабрике. Всем бы спокойнее было бы. Он там, наверное, её подцепил.
СОФА. Кто?
РОДЯ. Дима этот. Диван - Иван, сцукко! Теперь Дунька хлебнёт здесь по-полной, идиотка! Актриса блин!!! Мандель херова!
СОФА. Откуда ты это всё про неё знаешь?
РОДЯ. От верблюда. Сестрёнка моя родная.
СОФА. Что же ты мне раньше не сказал?
РОДЯ. Стыдобища!
СОФА.  Какой ты ранимый. Смотри у меня!!!  
РОДЯ.  Валить надо на другую каторгу. А что ещё остаётся?
СОФА. Вместе?
РОДЯ. Пошли уже! (Алёне и Серафиму). Счастливо оставаться! Бай!

Уходят.

СЕРАФИМ. Пошли и мы, Алёнушка.
АЛЁНА ИВАНОВНА. Куда? 
СЕРАФИМ. Домой.
АЛЁНА ИВАНОВНА. Что дома делать? На диване сидеть? Вспоминать старые постановки?  
СЕРАФИМ. Замечательные роли у тебя были, Алёна! Блистательные работы!
АЛЁНА ИВАНОВНА. Когда это было? А что в остатке?  В театре ничего у нас нет, и теперь не будет, и кроме театра у нас ничего не будет, и нет.  И даже детей у нас нет.
СЕРАФИМ. Ты не хотела.
АЛЁНА ИВАНОВНА. Я?! А ты? Зачем ты меня слушал? Зачем?
СЕРАФИМ. А кого же мне ещё слушать? Алёнушка! Задним умом… сейчас…
АЛЁНА ИВАНОВНА. Сейчас   меня уже бесполезно слушать! Ничего толкового я сказать не могу! Забыла всё. И меня все забыли. Правду эта Дуня сказала. Я старая перхоть.  Старая перхоть в пакете с пакетами никому не нужна! 
СЕРАФИМ. Ты мне очень нужна. Ты мне просто необходима. Мы же с тобой, как этот говорил: «Два в одном».
АЛЁНА ИВАНОВНА. Я тоже тебя люблю. 
СЕРАФИМ. Давно уже незнакомое чувство волной хлынуло в его душу и разом размягчило её. Он не сопротивлялся ему: две слезы выкатились из его глаз и повисли на ресницах. Так не оставишь меня, Соня? — говорил он, чуть не с надеждой смотря на неё.
АЛЁНА ИВАНОВНА.  Нет, нет; никогда и нигде! За тобой пойду, всюду пойду! О господи!.. Ох, я несчастная!.. И зачем, зачем я тебя прежде не знала! Зачем ты прежде не приходил? О господи!
СЕРАФИМ. Вот и пришёл.
АЛЁНА ИВАНОВНА.  Теперь-то! О, что теперь делать!.. Вместе, вместе! 
СЕРАФИМ. Вместе!!! Вот и всё!
АЛЁНА ИВАНОВНА. Вот и всё! 
СЕРАФИМ.  Только что сейчас ко мне пришло.
АЛЁНА ИВАНОВНА. Что ещё к тебе пришло?
СЕРАФИМ.  Обморочное ощущение отчаяния.