Живопись Графика Створы Фотографии Романы Рассказы Пьесы Биография Статьи Контакты

Репетиция первая

На сцене стол, два стула. За столом сидит Пётр Порфирьевич со стопкой бумажек. Появляется Нина Александровна со стопкой бумажек. В первом ряду партера Роман Наумович со стопкой бумажек. 

ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Проходите, Нина Александровна. Погода сегодня так сяк и ветер, и облака и чёрте в ступе и тру-ля-ля, трулялюшечки. А что вы стоите? Присаживайтесь, вот столик, вот стульчик. Посидим за столиком на стульчиках. Что нам ещё надо? 
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. По какому вопросу вы меня вызвали Пётр Порфирьевич?
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Да какие вопросы? Чуток сюда, чуток туда.
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Куда туда?
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Туда-сюда побалакаем.
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. О сыне моём, о Роде?  Господи! Я уже вся дрожу! Что с ним? 
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ.  С ним ничего, ничего, ничегошечки, ничеволеньки, С ним всё отлично, прекрасно и замечательно. Хороший сын. Отличный сынуля. Спокойный, тихий. С детства животных любит. Кошечек, собачек, лягушек, куропаток, лошадок, лошадюшек лошадяток.
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Каких ещё лошадяток?
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Да разнообразных, но особенно которых мужики, Миколки всякие плетями по глазам секут. Они бывалочи секут, а он плачет. Слезами заливается от жалости, так сказать.
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Миколки плетями? Это где, Петь? 
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Вот тут под крестиком, курсивом (читает по бумажке). «Не жалей, братцы, бери всяк кнуты! Секи наотмашь по полной! Мальчик уже не помнит себя. С криком пробивается он сквозь толпу к савраске, обхватывает её мёртвую, окровавленную морду и целует её, целует её в глаза, в губы… потом вдруг вскакивает и в исступлении бросается с своими кулачонками на Миколку.»  

Роман Наумыч поднимается на сцену.

РОМАН НАУМЫЧ. Стоп! Стоп! Ну, в чём дело? Нина Александровна! Пётр Петрович! Вы пьесу прочитали?
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Читали, Роман Наумыч! 
РОМАН НАУМЫЧ. А почему такой хаотичный алогизм?  Структурируйте амбивалентность! Следователь вызывает мать. Мать векторно тянется к следователю.  Он  моделирует, но не фиксирует.  Мать  колеблется по координатной сетке, не раскрываясь.
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. По сетке колебаться без слов?
РОМАН НАУМЫЧ. Именно! А этого: «О сыне моём, о Роде?  Господи! Что с ним? Я уже вся дрожу!» Не надо!!! Там же крестом указано. Ваше внутреннее, Нина, существование.   Ясно? Петя, а вы вообще не трогайте Нинины реплики. Своё читайте.  И сколько можно повторять, под звёздочкой курсивом это для углублённого ракурса вглубь.  Этого в пьесе нет!
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ.  Если нет, я почеркаю и всё. Сбивает.
РОМАН НАУМЫЧ. Не трогайте! Это Нинино.
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Мне читать это?
РОМАН НАУМЫЧ. Нет, так дело не пойдёт!!! В таком разрезе мы не сможем ничего сформулировать в современной драматургии.
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. А в ней ни в каком разрезе…  
РОМАН НАУМЫЧ. В смысле?
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ.  Роман Наумыч при всём, так сказать, уважении, и любви к вам и вашему творчеству возникают опасения.
РОМАН НАУМЫЧ. Какие?
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Для зрителей какая-то замануха нужна.
РОМАН НАУМЫЧ.  Интерес должна привлечь современная пьеса по мотивам, так сказать...  
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Мотивы, как у Пупсикова.
РОМАН НАУМЫЧ.  У Пупсикова! Пресса отличная, уже на премию выдвинули. 
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. Посетили на той неделе.
РОМАН НАУМЫЧ. Да?
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Позвонили в театр уточнить, начало в шесть или в семь?
РОМАН НАУМЫЧ.  И что?  
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ.  Они: «А когда вам удобнее, тогда и приходите».
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Сидели в пустом зале. Всё-таки за зрителя надо бороться.
РОМАН НАУМЫЧ. Министерство сельского хозяйства Китая для борьбы с вредителями объявило, что за каждую сданную саранчу будет выплачен один юань. Теперь все крестьяне разводят саранчу...
 НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Зрители всё-таки не саранча.

Появляются Алёна Ивановна и Серафим Петрович

АЛЁНА ИВАНОВНА.  Ну, вот мы пришли. Хотя, честно говоря, Роман Наумыч есть сомнения.
СЕРАФИМ.  Как-то без текста...
РОМАН НАУМЫЧ. Что вы все за текст держитесь? Двадцать первый век.
АЛЁНА ИВАНОВНА.  Кто это все, Роман Наумыч?
РОМАН НАУМЫЧ. Это я фигурально.  А буквально…
АЛЁНА ИВАНОВНА. А буквально – мы, народные артисты, будем, молча изображать не пойми, что. 
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА.  Я уже тут выступила, Алёна Ивановна.
РОМАН НАУМЫЧ. Главное не что, а как изобразить.

Пётр Порфирьевич смеётся.

РОМАН НАУМЫЧ. Я что-то смешное сказал?
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ.   Чапаева просят изобразить квадратный трёхчлен.
РОМАН НАУМЫЧ. Это вы сейчас к чему?
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. А он: «Я не то чтобы изобразить, а даже представить себе такую гадость не могу...»
АЛЁНА ИВАНОВНА. А разве бывают квадратные трёхчлены?
РОМАН НАУМЫЧ. Не будем отвлекаться! Времени у нас мало!
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ.    Нам можно идти?
РОМАН НАУМЫЧ. По-моему, с вашей сценой всё ясно. Или как?
НИНА АЛЕКСАНДРОВНА. Мне, значит, колебания по координатной сетке без слов проработать? 
РОМАН НАУМЫЧ. Без слов и без раскрытия.
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ. А мне?
РОМАН НАУМЫЧ. Тоже самое только с другим вектором.
ПЁТР ПОРФИРЬЕВИЧ.  Это как?
РОМАН НАУМЫЧ. Без раскрытия и без слов. 

Нина Александровна и Пётр Порфирьевич уходят.

РОМАН НАУМЫЧ. Давайте Алёна Ивановна, Серафим Петрович!
АЛЁНА ИВАНОВНА. Что давать?
РОМАН НАУМЫЧ. (Читает). На тонкой, длинной шее старухи, похожей на куриную ногу наверчено какое-то фланелевое тряпье, на плечах, несмотря на жару, болтается вся истрёпанная и пожелтелая меховая кацавейка. Старушонка поминутно кашляет и кряхтит.  Рядом с ней в убогой комнате иссохший глухонемой парализованный брат. Живут, еле концы с концами сводят. Бедность, безысходность полная, безнадёжность, подавленность. Питаются чёрте чем, практически кореньями.
АЛЁНА ИВАНОВНА. А коренья будут? 
РОМАН НАУМЫЧ. Всё будет, Алёна Ивановна!
АЛЁНА ИВАНОВНА. А Серафиму лежать или столпом соляным стоять?
СЕРАФИМ. Столп я не знаю, как сыграть.
РОМАН НАУМЫЧ. Серафим Петрович! Пора уже отойти от типического единства и сменить приоритеты. Сейчас пока на стульчики прилягте. Алёна Ивановна всю себя несите без остатка, дышите функционально. Серафим Петрович принимайте и глубины будоражьте, чтобы прямо, как кровь горлом шла, и вечерний звон. Изнанкой, восьмёрочкой тянитесь друг к другу. Сестра, брат! Брат, сестра! Функционально играем любовь!  А где Родя?

За сценой. РОДЯ. Уже выхожу!

Затемнение. 

АЛЁНА ИВАНОВНА. (В темноте.)  Надо же? Выходит! Принц датский, тфу! 

Роман Наумыч с бумажками в первом ряду партера. Алёна Ивановна, лучезарно светясь, нарезает восьмёрочки вокруг лежащего, между двумя стульями, как под гипнозом   Серафима Петровича. Серафиму Петровичу очень трудно удерживать баланс ног и головы, спина постоянно прогибается, но старик старается. Из глаз его струится вечерний звон.  Функционально играют любовь. Появляется Родя с двумя топорами.

РОДЯ. Добрый вечер!

Алёна Ивановна прекращает восьмёрочку, глаза Серафима Петровича заканчивают струить вечерний звон. Оба молча пялятся на Родю.

РОДЯ. Не ждали? 

Пауза

РОДЯ. Чё молчим-то? Совсем дикие что ли?

Пауза

РОДЯ. Давайте все вместе! Здравствуй дедушка мороз, борода из ваты! Ты подарки нам принёс, дурень бесноватый! Нет, детишки, не принёс, денег не хватило. А зачем же ты пришёл, старое мудило?

Пауза

РОДЯ.  Заглянул к вам просто так, отыскалось время. Кто-то должен, как-никак, почесать вам темя.

Родя подбегает к Алёне Ивановне и втыкает ей в лоб топор. Вприпрыжку подскакивает к Серафиму и проделывает туже операцию. Топоры на липучках торчат у обоих в головах.

АЛЁНА ИВАНОВНА. Мне лечь или как, Роман Наумович?
СЕРАФИМ. А я и так уже лежу.

Роман Наумыч поднимается на сцену.

РОМАН НАУМЫЧ. Родион вы!!! Вы!!! Вы вредитель! Нет, хуже, вы враг театра!!! Вон из искусства!!!

Родя идёт в кулису

РОМАН НАУМЫЧ.  С репетиции вас никто не отпускал!
РОДЯ. Извините, Роман Наумыч! Шутка. Неудачная шутка.
РОМАН НАУМЫЧ.   Откуда эти мерзостные стишки?
РОДЯ.  Для прикола придумал.
АЛЁНА ИВАНОВНА. Тонко. 
СЕРАФИМ. Ни прибавить, ни убавить.
РОДЯ. Я думал, все посмеются.
РОМАН НАУМЫЧ.  Может если у вас пошёл мыслительный, так сказать, процесс, над ролью подумаете?
СЕРАФИМ.  Я в шестьдесят девятом. У Загадского в «Петербургском сне». (Встаёт со стульев к Алёне Ивановне). «Раскольников, студент, был у вас назад тому месяц. Так вот-с… и опять, по такому же дельцу… и тогда, стало быть, так же будет солнце светить! О боже! Как это всё отвратительно! И неужели, неужели я… нет, это вздор, это нелепость! И неужели такой ужас мог прийти мне в голову? На какую грязь способно, однако, моё сердце! Главное: грязно, пакостно, гадко, гадко!.. И я, целый месяц…»
РОМАН НАУМЫЧ.   Серафим Петрович, прошу по-хорошему, умоляю! Не надо сейчас сбивать ритм. Тут у нас совсем другая драма.
АЛЁНА ИВАНОВНА. И играть её, меня уволь! 
РОМАН НАУМЫЧ.  Алёна Ивановна!!!
АЛЁНА ИВАНОВНА. Текст мне будет?
РОМАН НАУМЫЧ. Я зафиксировал идею.
АЛЁНА ИВАНОВНА. Трогательный монолог и диалог с Серафимом. 
РОМАН НАУМЫЧ.  Очевидная возможность! Продолжим. Родя вы всё осознали?
РОДЯ. Роман Наумыч. Можно вопросик?
РОМАН НАУМЫЧ. Что ещё?
РОДЯ. Зачем два топора?
РОМАН НАУМЫЧ. Один хорошо, а два очень, очень хорошо! Такой ответ вас устраивает? 
АЛЁНА ИВАНОВНА. А всё-таки? Зачем?
РОМАН НАУМЫЧ. Тут у меня используются простые числа на контрасте к простому объекту. 
АЛЁНА ИВАНОВНА.  Это как же это?
СЕРАФИМ. Это, Алёнушка, чтобы выразить ничего не выражающее самыми различными выразительными средствами.
РОМАН НАУМЫЧ. Может, уже делом займёмся? Времени в обрез. (Смотрит на часы).  Интенсивно функционируем!

Алёна Ивановна, светясь, начинает восьмёрочки.

РОМАН НАУМЫЧ. Работаем. Работаем. Сестра, брат! Брат, сестра! Глаза в глаза! Метофизичней забегайте, Алёна Ивановна! Серафим Петрович  укладывайтесь на стульчики!
СЕРАФИМ. Я сейчас пока так постою немного, спина чуть затекла. 
РОМАН НАУМЫЧ. Родя, готовы? Пять, четыре, три, два!

Два рабочих в униформе вытаскивают на сцену огромный кожаный диван.  Ставят диван перед Серафимом Петровичем. Уходят.

СЕРАФИМ. О, благодарю! (Укладывается на диван.)

Выходит, Родя с двумя топорами. Долго смотрит в зрительный зал, зевает. Поворачивается лицом к окаменевшим Алёне Ивановне и Серафиму Петровичу. Хмыкает. Втыкает топор сначала ей, потом ему. Загорается праздничный ландриновый свет. Громкая весёлая бравурная музыка. На сцену в купальнике при полном боевом макияже выплывает Дуня. Из кулисы голос Димы.

ДИМА. Я сейчас настройки поправлю. Что-то сбилось всё на хрен. Мутно.
РОДЯ. (Смотрит на Дуню). Это ещё что такое? Что ты тут делаешь?
ДУНЯ. Тут не готово. Тут…
ДИМА. А ты пока давай расслабон по полной!  Главное пританцовывай! На лице удивление и радость.  Тренируй радость! Типа вот такая бывает красота! Ложись на него!
РОДЯ.  Разгружайте, приехали! Сейчас сблевану!!!

Дима   вывозит кинокамеру. Оглядывает присутствующих.

ДИМА. Уже полчетвёртого. (Серафиму). Немедленно слезть с дивана! Он может загадиться! 
АЛЁНА ИВАНОВНА. (Роману Наумычу). О сколько нам открытий чудных…
РОДЯ. Роман Наумыч! У меня вопросик. 
РОМАН НАУМЫЧ. Ну.
РОДЯ. Мне можно идти? А?
РОМАН НАУМЫЧ. Нет. Репетиция не окончена. 
АЛЁНА ИВАНОВНА.  Что же это такое!?!

Дуня укладывается на диван. Дима, отталкивая Серафима Петровича, поправляет Дуне кудри. Появляется Аркадий Аркадьич. 

ДИМА. Дунечка, приготовилась! Всё помнишь? Готова? 
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Боже! Какая прелесть! А я, как раз всё забыл. Мы раньше с вами   встречались?  Дунечка ты готова?
ДИМА. Тихо!!!
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. А что, уже все спят?
СЕРАФИМ. Как это мог я заснуть? Петлю от топора подмышкой до сих пор не снял! Такая улика! Сдёрнуть петлю и поскорей разорвать её. Куски рваной холстины ни в каком случае не возбудят подозрения; кажется, так.  В диван их! В диван!
ДИМА. Отвали от дивана! Снимаю! Дуня! Мотор!  
ДУНЯ. Диван - Иван! Клупенской фабрики. Отдых и сон – чистейший расслабон!   
АЛЁНА ИВАНОВНА. Безобразно! В нашем театре! Роман Наумыч!!! 
ДИМА. Все заткнулись! Дуня! Улыбка, блин! Мотор!
ДУНЯ. Диван - Иван! Клупенской фабрики. Отдых и сон – чистейший расслабон!
ДИМА. Расслабься, харе так щериться. Ножки вытяни, бедро ко мне! Ну что ты так заковалась, Дуня! Насри на всё! Глазки, больше ласки! Сделай мне ласку!
ДУНЯ. Диван - Иван! Клупенской фабрики. Отдых и сон – чистейший расслабон!   
АЛЁНА ИВАНОВНА. Я, народная артистка, пятьдесят лет в искусстве! Стою на сцене, не терпящей суеты с Диваном - Иваном в чистейшим расслабоне! Скотоподобность! Прогрессирующий сатанизм!  
РОМАН НАУМЫЧ. Тише!
АЛЁНА ИВАНОВНА. Это вы мне? Вы? Мне?
СЕРАФИМ. Что, неужели уж начинается, неужели это уж казнь наступает?
ДИМА. (Роману Наумычу). Мы так не договаривались! 

Аркадий Аркадьич присаживается на диван и шепчет Дуне. Она строит глазки и хихикает.

ДИМА. Время, знаешь, бабки. Я не могу в таком говне работать.
АЛЁНА ИВАНОВНА.  Роман Наумыч, по-хорошему прошу (кричит) немедленно прекратите этот кавардак! Иначе я за себя не отвечаю!
РОМАН НАУМЫЧ. А где деньги на постановки брать прикажете? На бенефисы? На банкеты? На букеты? На буклеты?
РОДЯ. Я тут топчусь, смотрю.
РОМАН НАУМЫЧ.  Вам полезно хоть иногда   постоять и послушать. 
РОДЯ. И так уже всё ясно.
РОМАН НАУМЫЧ. Значит, не совсем ещё кора мозга корой дуба покрылась. Только темечко затянулось.

Родя идёт в кулису.

АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. (Продолжает тихую беседу с Дуней).  А я вам скажу, лишь немногие, кого мучает кашель, идут к врачу. Остальные идут в театр.
ДУНЯ. Зачем?
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. В зале посидеть, оттянуться со своим кашлем по полной.
ДУНЯ. Правда?
АРКАДИЙ АРКАДЬИЧ. Это шутка, Дунечка.
ДУНЯ. Да?
ДИМА. (Орёт). Харе! Заткнули хлебальники! 
РОМАН НАУМЫЧ. (Диме). Сейчас, сейчас мы освободим вам... (Роде вдогонку). У нас в театре порядок такой, отыграли, приберите за собой! 

Родя возвращается. Снимает с головы Алёны Ивановны топор. Подходит к Серафиму Петровичу, Тот сам отлепляет свой топор.

СЕРАФИМ. Два режиссёра в одном флаконе!!!  Ха-ха-ха!
РОДЯ.  Реальные Head & Shoulders.
СЕРАФИМ. Ха-ха-ха!!! 
АЛЁНА ИВАНОВНА. Что с тобой? Тебе плохо?
СЕРАФИМ. Я наконец-то…ха-ха-ха… 

Все смотрят на Серафима.

СЕРАФИМ. Понял, зачем нужны два топора!